— … на бок держи. И не подымай.

— Ремень режь, к телу присох.

— Стас. Стас, слышишь меня?

Я слышал.

* * *

Гена сел рядом на корточки, мокрый, в глине по самые брови, и заговорил — не мне, а всем, кто был рядом, потому что доложить надо было при командире, а командир уже мало на что годился.

Он рассказывал про дежурку, и я слушал сквозь звон, кусками.

Что немой сидел на своём месте у стены, где сидел всякую смену, и чистил сигнальную лампу. Что унтер напротив курил трубку и читал газету и на него не смотрел — для них он мебель, тряпка, движение в углу.

Что позывной он взял свой.

Тот, который я велел передать через Чука: не сверять ни с чем, потому что он слышит их из комнаты, а мы из канавы. И он сидел весь вечер и слышал, как пост отзванивается, и запомнил сегодняшнее слово своими ушами.

Что когда унтер повернулся к окну — глянуть, как подходит состав, — кочегар взял трубку и крутанул ручку индуктора.

И заговорил.

Первый раз с двадцать второго июня. По-немецки, ровным чужим голосом, четыре слова и три числа: позывной, номер поезда, путь, время.

Пост повторил всё, слово в слово.

Он подтвердил и положил трубку.

А потом, когда в дежурку с грохотом ввалились солдаты и заорали, он не двинулся с места. Стоял в углу с лампой в руках и смотрел, как они переворачивают стол и шарят по полкам, и ждал, пока они выйдут в коридор.

И только тогда упёрся ногой в нижнюю доску.

— Она пошла со второго толчка, — сказал Гена. — Он мне на пальцах показал. Со второго.

* * *

Я лежал и уходил.

Мир расплывался красными и чёрными пятнами. В них проступила дальняя землянка, в двух сотнях шагов от немецких вех. Кузьмин у стены, фляга справа. Хомутов и граната в ногах, под лапником, два узла на бечёвке.

Потом — Петькина рука на сигнальной верёвке. Придавленная жердью дверь. Рыжая морда в темноте, зелёные глазищи.

Перрон плыл в гари и пару. Зоська махала из паровоза, одна косичка расплелась. Дед стоял у неё за спиной, неподвижный и печальный.

Сквозь всё это я держал одно, потому что за него было заплачено: рампа заперта. Остряк вывернут, рамный рельс погнут, шпалы рвануло. Батальон постоит со своим настилом и своими лодками в тупике и будет таскать их с земли, на руках, по нашим просёлкам после дождей.

Двое суток. Может, трое.

— Стас… Стас… — донёсся голос Сидорова. — Командир, твою…

Я разлепил глаза.

И увидел не Гену и не Дашу.

Рядом на коленях сидел кочегар. Он держал мою руку обеими своими — тяжёлыми, с чёрными порами, — и губы у него шевелились.

Он говорил.

Тихо, хрипло, будто пробуя каждое слово на вес, как пробуют лопату угля перед броском в топку. По-русски. Первый раз за всё это время.