— А сигнал?

— «Назад». Я крикну один раз. Услышал — падаете, где стоите, и не оборачиваетесь. Дальше работаем мы.

— А вы где?

— По сторонам. Зыков, — я повернулся к старшине, — левый край опушки. Архип — вправо, к тем кустам. Гена — центр, на случай, если придётся прикрывать отход. Костя и санитар — тяжёлых сразу тянете назад, в чащу, без команды. Всё.

Мы разошлись. Зыков исчез в кустах слева, Архип неслышно скользнул вправо. Сидоров лёг за стволом поваленного дерева, положив на него МП-40.

Я обошёл по дуге и залёг за корнями вывороченной сосны, метрах в семидесяти от ячеек. Достал бинокль, протёр треснувший окуляр рукавом.

Тарасов с тремя бойцами шёл к брустверу. Медленно, спокойно, как я и сказал.

* * *

Он не дошёл шагов тридцати. Один из сидящих поднялся.

— Эй, кто такие? — донеслось до меня.

Голос был громкий, хриплый. По-русски. Чисто, без акцента.

— Свои! — крикнул Тарасов. — Выходим из окружения! Раненые есть!

— Откуда идёте?

— С запада. Из-под Гродно. А вы чьи?

Человек в ячейке сплюнул на землю.

— Сто тридцатый полк, первая рота. Собираем выходящих из мешка. Командир — старший лейтенант Зубов. Знаешь такого?

Тарасов остановился. Я видел в бинокль, как он опускает пистолет — медленно, но из руки не выпускает.

— Зубов? — переспросил он. — Зубов погиб в первые дни. Я сам видел, как его накрыло миной у переправы.

Человек в ячейке замер.

Секундная пауза. Одна. Ровно столько, сколько нужно, чтобы придумать.

— Ошибаешься, командир. Ранен был, в госпитале лежал. Вчера только догнал.

Ага. Вчера. Догнал. Из госпиталя. В мешке, где второй день никто никуда не догоняет, а только теряется.

— А деревня за спиной у нас как называется? — спросил Тарасов.

Пауза стала длиннее.

— Ты, командир, вопросы не задавай. Ты подходи. Подойдёте — там и проверим. Оружие предъявите.

— Не пойдём, — отрезал Тарасов. — Если свои — выйдите к нам. На открытое место.

— Не усложняй. У нас приказ всех проверять. Мало ли кто бродит.

— Я сказал — выйдите.

В ячейке шевельнулись. И я увидел то, чего боялся.

Из-за бруствера подался ствол. В темноте ячейки тускло обозначился круг диска ДП.

Свой не выставляет пулемёт на подходящих своих. Никогда. Он его убирает.

— Наза…

Я не успел.

— Стоять! — рявкнул старший. — Куда собрался?

По-немецки.

Он сорвался на родном, потому что Прохор вскинул винтовку, а рефлекс всегда быстрее легенды.

«Ё… твою мать».

Я откинул бинокль в мох, под левую руку, и подтянул к себе маузер.

— Немцы! — Тарасов уже разворачивался. — Стас! Засада!

— Назад! — заорал я. — Ложись!

— Schießt! Alles kaputt machen! — заорал человек у бруствера. (Стреляйте! Всех кончайте!)