— Эй! — окликнул я.

Человек вздрогнул, выронил охапку веток и резко обернулся. Это был парень лет двадцати пяти. Лицо не загорелое, нервное, а выражение такое… как будто он был перепуган до смерти.

— Свои! — пискнул он, вскидывая пустые руки. — Не стреляйте, свои!

— Кто такой?

— Лейтенант Седых, — затараторил он. — Вышел из окружения пару дней назад! Отстал от своей группы.

Почему у меня такое дурацкое чувство дежавю?

— Я голоден, сил нет… Возьмите с собой, братцы!

— Стоп, — я выдохнул, зрение более‑менее вернулось в норму. — Куда вышел и в каком окружении был?

— Да там, — он махнул рукой куда‑то неопределённо, — к западу! Шёл лесом… оружие потерял, документы утопил в болоте, чтобы немцы не нашли.

Оружие потерял. Серьёзно.

Парень был слишком чистый для леса. Гимнастёрка хоть и в пыли, но не грязная, как и сапоги. Не было у него того слоя болотной жижи, которая покрывала нас с ног до головы.

— Когда ты вышел? — уточнил я.

— Почти неделю назад!

Я помолчал секунду. Дал ему эту секунду.

— Пару дней назад, говоришь, вышел?

— Пару… да. Пару.

— А минуту назад была неделя.

Он моргнул. Один раз. И вот тут я увидел его целиком — от чистых сапог до запаха, который шёл от него за три шага.

Хлебом. От него пахло хлебом. В лесу, где такие, как мы, делят последние крошки на четверых, он где‑то раздобыл хлеб. И говорил мне тут, что голоден.

Сука…

— Хлеб где взял?

— Нашёл… — он попятился.

— Ещё раз.

Он сглотнул. Посмотрел мне за плечо, где из орешника беззвучно вырос Зыков.

— Дали, — выдавил он. — Дали, братцы. Один раз всего. Я ничего им не говорил, вот те крест, ничего…

— Сколько их в деревне? Техника есть?

— Не знаю я! — он почти взвыл шёпотом. — Броневик там стоял… и наши. То есть в нашем, в форме нашей, а говорят не по‑нашему. Я потому и в лес ушёл, я потому и…

Вот оно как.

— Знаешь деревню, — я кивнул назад, — там, где старые окопы. Как называется?

Лейтенант замялся, глаза забегали.

— Ну, эта… Сосновка, что ли? Не помню, я с другой стороны вышел.

Архип, стоявший справа, коротко мотнул головой. Нет там никакой Сосновки.

«Балабол.»

Тарасов молча схватил его за руку, заломил за спину. Парень охнул, попытался вырваться.

— Ни звука, — процедил Зыков, обыскивая его.

За пазухой у него нашёлся немецкий компас. В кармане штанов — свежий, твёрдый армейский сухарь немецкой выпечки. А под мышкой, на бечёвке, висел «вальтер».

— Компас маршрутный, — Гена вертел находку в пальцах и смотрел на неё почти с обидой. — Такой не выкидывают. Такой выдают.

Потом он поднял из кустов у кострища автомат — МП‑40, с двумя подсумками. Обтёр цевьё ладонью и посмотрел на меня почти весело, впервые за сутки.