— Три, — сказал он.

Я понял. Было два ствола под немецкий патрон. Стало три.

Это был не шпион и не диверсант. Шпион бы смотрел и слушал, а этот собирал хворост. И не засада — он один. Это был дезертир или мародёр. Бродил по лесам, промышлял на трупах, может, обирал раненых. Или ходил к немцам за хлебом — на тех условиях, на которых немцы этот хлеб дают.

Лейтенант Седых рухнул на колени и заревел. Зыков коротко ткнул его кулаком под лопатку, и рёв ушёл внутрь, в захлёбывающийся шёпот.

— Братцы… свои же… — всхлипывал он. — Я просто жить хотел. Не хотел умирать. Я свой, ей‑богу, свой!

Свой… нет. Не свой.

— Может, разоружим и бросим? — Архип появился справа от меня и прошептал. — Русский он. По морде видно.

— Русский, — согласился я. — И за хлеб он их уже один раз к кому‑то сводил. Раз сводил — сводит и второй. Только вторыми будем мы.

Архип помолчал. Потом кивнул. Один раз.

— Кончать надо, — твёрдо сказал Зыков. — Стас, это не человек! Сам понимаешь.

А я ведь и вправду понимал. Только вот боролся с желанием просто пристрелить его. Нельзя было шуметь.

— Компас, оружие, сухарь — забрать. Зыков, — повернулся я к старшине. — Сделай тихо.

Я отошёл первым. Не потому, что смотреть не мог. Потому что если я останусь смотреть, значит, я палач, а не командир, и разница между этими словами у меня в голове держалась на честном слове.

Когда Зыков вернулся, он вытирал руки о траву и молчал.

А меня минуты три трясло. Не от холода.

* * *

К сумеркам Архип вывел нас к заброшенному лесничему кордону. Крыша его обвалилась с одного края, но печь уцелела, и внутри, под уцелевшими стропилами, было сухо.

Я сам сказал вчера: в дома не заходим. Сказал при всех, и правильно сказал — дом это ловушка с одним выходом.

Только у меня были люди, которые вторую ночь на голой земле уже не переживут.

— Архип, Гена — обойти по кругу. Оба выхода, подпол, чердак, — прохрипел я. — Внутрь никто не заходит, пока не скажут. Спим по половине. Ноги в тепло, оружие под руку. Зыков, охранение на тропе.

Правило я нарушил. Но не бесплатно, а это уже другое дело.

Мы занесли раненых. Воронов лежал без сознания, Костя от него не отходил.

Мне становилось хуже. Меня трясло в лихорадочном ознобе так, что зубы стучали, а потом бросало в жар. Я рухнул у печи, не в силах пошевелиться. Костя уложил меня, расстегнул телогрейку, попытался растереть грудь. Кашель шёл с кровью — тёмными нитками в мокроте, ржавой и тягучей. Я сплёвывал её на землю рядом с головой. Каждый вдох давался с трудом, лёгкие свистели…

Пока группа отдыхала, Зыков сел рядом со мной.