Разглядел. Она. Он.

Только тогда махнул рукой группе, и люди, оставляя на мху комья грязи, поползли вниз, в овраг.

Чук не издал ни звука. Просто показал рукой на чёрную жижу, провёл ладонью параллельно земле — мол, идём низко, не поднимаемся, — и двинулся впереди.

* * *

Он вёл не по руслу, а поперёк — по чему‑то, чего под водой видно не было, но что держало ногу.

Гать. Старая, притопленная, шириной в две доски.

— Строго за мной, — только и сказал он. — Шаг вправо — и провалитесь по горло.

Вода была тёплая, как парное молоко. А меня трясло так, будто я стоял по пояс в проруби. Я знал, что это значит, но позволить себе слабину не мог.

Каждый шаг отдавался в груди, и я давил в себе кашель, зажимая рот мокрым рукавом. Мошкара лезла в глаза и уши, и отогнать её было нечем — руками держались за плечи друг друга, за ремни, за что угодно, лишь бы не сесть в жижу.

Позади, на опушке, зашлись лаем собаки. Вышли ровно на то место, где мы лежали. И встали.

Они честно дошли до кромки и честно потеряли единственное, что у них было, — след. Вода и торф не держат запах: у болотного газа своя вонь, и она перебивает всё, включая шестнадцать немытых мужиков.

— Теперь пустят по берегу в обе стороны, — сказал Чук, не оборачиваясь. — Искать, где вылезли.

— Пусть ищут, — выдохнул я. — Мы вылезем за полверсты отсюда, на торфу.

Немецкие голоса за спиной покричали, посвистели и стали тише.

Этой ниткой мы шли почти полчаса. Когда болото начало уступать место твёрдой земле, Чук свернул в густой орешник. Мы выбрались на небольшой пустырь, заросший крапивой, и остановились у покосившегося забора. За ним виднелся старый хутор. Две почерневшие от времени хаты, сарай с провалившейся крышей и заросший бурьяном двор.

— Это не Новики, — сказала Ганна, поймав мой взгляд. — Новики за леском, версты полторы. А сюда чужие не ходят.

Место, куда приводят тех, кого нельзя вести в деревню. Понятно.

Мы ввалились во двор, и… я не знаю, силы закончились у всех именно на этом моменте. Люди падали на землю, не в силах сделать ни шагу больше. Кто‑то просто лежал лицом в траве, не реагируя на комаров, кто‑то хотя бы уселся. А вот я привалился к шершавым доскам забора, сполз по ним на корточки и опустил голову. Дыхание… да что моё дыхание? Оно сбилось, в груди свистело и булькало. Если считать, сколько мне осталось дней, хватило бы пальцев одной руки. И то не всех.

И тут дверь ближней хаты скрипнула. Я поднял голову в тот момент, когда на порог вышла девушка. На ней была застиранная гимнастёрка, перетянутая брезентовым ремнём, и юбка из грубой шерсти. Волосы убраны под косынку. В руках — санитарная сумка с красным крестом, выцветшим от стирок.