— Кипятку, — не оборачиваясь, сказала Даша. — И тряпок чистых, каких найдёте.

Она распустила края, промыла, заложила в рану марлевую полоску — чтобы гной шёл наружу, а не внутрь.

— Даша, — позвал я. — Сульфаниламид.

Она обернулась. А порошка у меня не было. Весь порошок ушёл Воронову ещё вчера, я сам это приказал и сам за этим смотрел.

И тут Костя присел рядом и молча сунул мне в ладонь скомканный бумажный пакетик.

— Я тогда не всё высыпал, — сказал он, глядя в сторону. — Я тебе оставил. На щепоть.

Надо было наорать. Приказ есть приказ, и обсуждать его санитару не положено.

— Сначала ему, — я протянул пакетик Даше и кивнул на Рыжего. — Потом Тарасову.

Даша посмотрела на пакетик, потом на меня. Потом на Костю.

— А тебе?

— Мне позже. Работай.

Она взяла порошок, кивнула и склонилась над одноглазым.

— Сутки покажут, — сказала она. — Раньше не спрашивай.

Тарасов сидел неподалёку, на перевёрнутом бревне. Он не моргал, не шевелился, смотрел в одну точку, мимо нас всех. Даша размотала грязную тряпку у него на предплечье — ту самую, на которую он третий день не давал смотреть, — и он даже не дёрнулся, словно не чувствовал боли.

Я попытался встать, только вот ноги не держали. Ухватился за забор, подтянулся — и тут мир накренился, поехал в сторону.

— Люди размещены? — спросил я у Зыкова, который возник из темноты.

— Всех по хатам распихали, — тихо ответил старшина. — Тяжёлые здесь, ходячие в деревне, по двое. Охранение на опушке. Архип с Чуком, по моему приказу, пошли тропы проверять.

— Хорошо, — я чувствовал, как сознание ускользает, утекает сквозь пальцы. — Связь… наладьте.

И тут меня затрясло уже по‑другому — крупно, с зубовным стуком, так что я прикусил язык. Я успел подумать, что это, наверное, хорошо. Значит, тело всё‑таки решило спорить.

Двор качнулся и поехал вбок. Я рухнул в мягкую, пахнущую сеном темноту.

Того, что было дальше, я не видел. Это мне потом рассказали Архип, Зыков и сам Тарасов. Складываю, как услышал.

На третьи сутки после того, как мы вышли на Ганну и Чука, Тарасов вернулся туда, где погиб его друг.

Он ушёл на рассвете, никому не сказав ни слова. Архип видел, как он перешёл ручей и углубился в лес, в сторону старых окопов. Зыков хотел остановить, но Архип покачал головой.

— Надо, — только и сказал старик.

Шёл он налегке и дорогу знал — сам по ней шёл двое суток назад. Гать обходил посуху, крюком, и потерял на этом полдня.

По лесу он двигался механически, переставляя ноги. Не смотрел по сторонам, не искал следов немцев. Он в те часы не воевал. Он шёл хоронить.

И всё‑таки он нашёл то место.