Лошадка стояла там же, где я ее и оставила – возле лавки бакалейщика, и лениво жевала дармовое сено. Торговец заскрипел зубами, оценив размах моих покупок, Панкрат же встал как вкопанный, вытянул шею, близко не подходя, присмотрелся к лошади и уверенно изрек:

– Сорок таллиров ему дайте, барыня-с.

– Какие сорок, потрох ты песий! – в сердцах завопил сутулый, Панкрат добродушно поморщился.

– Вы, барыня, гляньте-с сами: лошадь немолода, крепка, что есть, то и правда, но на телегу же только годится. Уж что там супруг ваш сторговал, знать не знаю, а сто таллиров за эту лошадь ни один купчик даже спьяну не даст.

– В смысле немолода? – растерялась я, потому что считала, что лошадь едва ли не жеребенок. На телегу, а на что ее еще – неужели на мясо?

– Да по зубам лет десять, двенадцать, – немного подумав, ответил Панкрат и посмотрел на торговца. – Али скажешь меньше? Сорок таллиров дайте, барыня…

– Шестьдесят!

– Сорок пять, – отрезал Панкрат, – и хватит.

Они заспорили, я стояла и таращилась на лошадь. Я разбиралась в лошадях намного хуже, чем в автомобилях, а откровенно сказать – никак. Какой бы ни была роскошной машина, но если она десятилетней давности, о полной стоимости речи не идет, она морально устарела, хоть бы и стояла в гараже. Панкрат, безусловно, прав, если перед барином не выслуживается.

Свободных денег у меня не было в любом случае.

– Вечером, как говорила, явишься, получишь пятьдесят таллиров, – решила я и благодарно улыбнулась Панкрату. – Спасибо, Панкрат, и барину твоему спасибо, дай вам Сущая Матерь всех благ.

Можно сказать, что я отделалась малой кровью, но предстояла схватка за лавочные долги.

– Ишь, аникишинский холуй-то каков, – проскрипел зубами вслед удаляющемуся Панкрату сутулый, и я уже подняла руку, чтобы от него отмахнуться, но изумленно обернулась.

– Кто? – переспросила я. Ослышалась?

– Панкрат этот, – торговец все еще смотрел на меня волком, но недолго. Опасность миновала, меня можно было вечером попробовать продавить, он решил временно объявить перемирие. – А вы, матушка, не признали? То ж помещик наш бывший, Аникишин, сын евонный, точнее, Василий. Ух, сатрап!

«Коли я ему люба, пусть замуж берет…»

Однако, девочка, мечты у тебя невменяемые, и я, пока шла обратно к кожевенным рядам, пыталась устроить в голове поудобнее мысль, что нищенка Акулина замахнулась на местного царька.

Цели должны быть великими, но реализуемыми, с таким же успехом прежняя я могла надеяться усесться на престол небольшой европейской державы. Прецеденты существовали, но в виде настолько редких исключений, что я никак не могла учитывать их как хоть сколько-то реальный шанс. И потому, шлепая по серой слякоти, я гримасничала, похохатывала и никак не могла прийти в себя от, черт побери, изумительной наглости голоштанной купеческой дочки.