существовать для мира, и с трудом поднимаясь и заставляя себя идти дальше – без дороги, без направления, без надежды, утешался лишь мыслью, что все-таки идет, все-таки что-то вокруг меняется. Дальше, надо двигаться дальше. В конце концов, ему опять показалось, что он попал на хоть и едва заметную, но все-таки хоженую тропку. Об отдыхе он уже не пытался думать: все было слишком уж хорошо, и тишина вокруг стояла как в сказке перед явлением очередного воплощения зла – замер лес, затих ветер, не беспокоил верхушки сосен, не скидывал шишки – все застыло в дремотном мареве, словно огромные деревья наколдовали этот покой, именно здесь, именно сейчас. И эльф, поддавшись наваждению, остановился у ближайшей сосны, прикрыл глаза, ни на секунду не переставая прислушиваться: все было слишком уж хорошо. И ни лаявший пес, вынырнувший невесть откуда, ни мягкий перестук идущего коня, ни их хозяин, пытавшийся понять, жив ли путник и на секунду замешкавшийся, увидев небольшой черный круг с золотым ободком по краю и разделенный одной чертой на две половины, – для Мая ничего уже не существовало.

2

2

На самом деле, это было даже забавно. Время тогда словно остановилось, и все продолжалась и продолжалась ночь, которой давно пришло время уступить место рассвету. Я списывал все на дождь, но на самом деле дождь не был виноват в этой странности. И, наверное, никогда я не вспоминал столько раз знакомые сказки и все твердил про себя: «и ехали они долго ли, коротко ли». А ночь все не заканчивалась. Мы прошли через странный перелесок со светящимися деревьями, миновали ворота, улицу, и снова лес, а дальше я помню только яркий солнечный день, и никакого дождя в помине, никакой осени. Одуряюще пах жасмин, комната была высокая и светлая, и ветки какого-то не то куста, не то деревца лезли в распахнутое настежь окно. У меня было много вопросов, но я не задал ни одного. Другие мальчики – в замке их было много – говорили на другом языке, играли в другие игры, и вели себя совершенно иначе, не по тем понятиям, к которым я привык. А еще они звали меня к себе, и мне казалось – совершенно искренне. Да так и было, правда. Но перестроиться было все еще сложно. Не то, что с языком. Словно я знал его с рождения, просто немного забыл. Но вот говорить – это долго оставалось моей проблемой. Очень скоро – я даже толком не освоился и не выучил до конца хитросплетения замковых коридоров, – мне пришлось пойти в «школу». Сказать, что я волновался, слушая, как кто-то из учеников отвечает урок, значит не сказать ничего о моем состоянии. Паника, ужас. Я знал – дойдет очередь до меня, и вновь начнется мой кошмар. Но меня не спрашивали. Сейчас я понимаю, что наши учителя прекрасно видели эти проблемы, все понимали, и в итоге отвечать я научился и даже иногда разговариваю с удовольствием. Иногда. Поначалу мне было неуютно там, мое постоянное напряжение из-за страха сделать что-то не так, нарушить негласные правила этого места. Что говорить, этот страх до сих пор во мне, загнанный куда-то очень далеко. А еще иногда тот, кто привез меня в замок, возвращался, и тогда он брал меня с собой: сначала по запущенному парку за замком, а потом и на более длительные прогулки верхом. Он тоже не любил долгих бесед, но был для меня учителем не меньше, чем те, кто учил меня по должности. Ну и что, что он приглядывал за лошадьми? И что с того, что не надевал доспехов, кольчуги, не брал в руки оружия? Не в этом дело. Дело ведь вообще не в том, насколько ты вооружен. И даже не в том, насколько ты умеешь со всеми этими игрушками обращаться. И даже не в том, чтобы уметь к месту и вовремя их использовать. Моя жизнь