— Господи, да с чего вы это взяли, камер-юнкер⁈

— Имеющиеся у меня факты говорят сами за себя, ваше величество. И я уверен, что у светлейшего князя теперь нет иного выхода, кроме как убить вас. И счет идет уже даже не на дни. Счет идет на часы. Вы обратили внимание, ваше величество, что караул внутри дворца несет кавалергардия?

Императрица была удивлена, окаменела даже, пытаясь понять, что может означать сие известие.

— Не-ет, — крайне медленно протянула она. — Я ничего не смыслю в военных мундирах. И не понимаю, почему это плохо для меня.

Неподвижное лицо ее вдруг расслабилось, острые линии на нем сломались, смялись, отчего оно приобрело жалобное выражение.

— Это плохо, потому что кавалергардией командует лично князь Черкасский, — сказал я. — Эти отборные воины преданы ему аки псы и готовы исполнить любое его приказание. К тому же многие из них обладают силой магии, и далеко не на начальном уровне.

— Магией? — императрица казалась удивленной. — Что вы такое говорите, камер-юнкер⁈ Но ведь магия находится под запретом, и светлейший лично следит за тем, чтобы этот запрет не нарушался!

— Вот именно, — холодным тоном отозвался я. — Князь Черкасский не желает, чтобы в ваших землях имелись какие-либо иные чародеи, кроме него самого и преданных ему людей. Именно сейчас начинается жесточайшая борьба за престол, и князь намерен одержать в ней победу.

— Но… — растерянно начала Мария Николаевна. И вдруг вскричала: — Разве не я ваша императрица⁈ Да, Михаил Алексеевич убит, но разве не я государыня земли Русской⁈

— Формально так оно и есть, — я прижал к груди ладонь и поклонился. — Но фактически за вами не стоит ни один влиятельный род. Вас попросту не воспримут всерьез.

— Не воспримут всерьез⁈ — с возмущением воскликнула императрица. — Я ношу в себе наследника престола Российского! Что еще нужно этим предателям⁈

— Власть, ваше величество! Им нужна власть, и гонка за ней уже началась. Сейчас они все-равно, что гончие на охоте. И стоит вам только публично заикнуться о том, что вы носите в себе наследника, как вас в тот же миг порвут в клочья. Или же объявят сумасшедшей, а уже потом порвут, потому как никому не надобен соперник в лице еще не родившегося младенца!

— Боже, боже мой!

Государыня, явно нервничая, заходила вдоль окна. Иногда она останавливалась и смотрел на меня так с какой-то мольбой. А порой закрывал лицо руками и начинала тереть его, и мне казалось, что после подобного оно перестанет быть таким бледным, раскраснеется. Ан нет, не тут-то было — бледность никуда не уходила.