тебе четырнадцать лет. Надо смотреть фактам в лицо: ты не обладаешь ни явными способностями, ни исключительными талантами. Все, что могло обеспечить тебе благосостояние, – это твое лицо, фигура и… – Она подняла руку, указывая на мои остриженные волосы. – Теперь же… – И мама, не закончив фразу, ибо в этом не было надобности, покачала головой. – Главное твое достояние – происхождение. Ты Элиза Пинкни Риверс. Вчера ты поставила под угрозу свою репутацию. Я больше не могу допускать подобных вещей. – Она устремила взгляд в окно на свой любимый розарий. Косые солнечные лучи путались в мелкой расстекловке оконных переплетов, с трудом добираясь до персидского ковра на полу. Когда мама вновь повернулась ко мне, на лице у нее читалась непреклонная решимость. – Я выбрала подготовительную школу для девочек. Мистер Коксволд сообщил мне, что ты чрезвычайно толкова. Мне этот сухарь со сморщенной, будто чернослив, физиономией, который вечно третировал нас с Кави, ничего подобного никогда не говорил. – Элиза, ты моя дочь, и я желаю для тебя самого лучшего. Знаю, ты любишь Мэйфилд. Но помни: однажды тебе придется уехать отсюда, чтобы выйти замуж и поселиться в собственном доме. – Если замужество означает расставание с Мэйфилдом, я никогда не выйду замуж. Останусь здесь навсегда и буду помогать Хейворду. Ему даже не придется мне платить. Мама мягко рассмеялась, но это был грустный смех. – Ты еще слишком молода, – отметила она. – Не беспокойся, ты уезжаешь всего лишь на учебу, как и Хейворд. А лето будешь по-прежнему проводить здесь, – добавила мама, чтобы подсластить пилюлю. Меня удивило, что она старается уговорить меня по-хорошему, но уступать я не собиралась. Скрестив на груди руки, я исподлобья смотрела на нее. – Понимаю, ты злишься. Кажется, ты постоянно на меня сердита. – Мама пошевелилась, меняя позу. Потом кротко заметила: – Надеюсь, когда-нибудь ты осознаешь, что я поступаю так ради тебя. В Чарлстоне тебе будет доступно многое, чего нет в этой… – она обвела комнату рукой, – глуши. – Ты поступаешь так не ради меня! – крикнула я, настолько разозлившись, что уже не боялась выкладывать правду. – Тебе самой не терпится отсюда смыться. Ну и пожалуйста! А я не поеду. Ты не сможешь меня заставить! – Я закрыла лицо ладонями и истерически разрыдалась. Усталость лишила меня последних сил. Мама нахмурилась и, страдальчески морщась, отрезала: – Довольно! – Но я продолжала рыдать, и тогда она приказала: – Ступай на улицу и помоги Клементине со стиркой. У меня сегодня нет на это