К вечеру четвёртого дня показались огни. Белиз-Таун рос на горизонте как грязное пятно, и постепенно стали различимы деревянные, разбросанные по берегу дома, причалы, мачты шхун и пароходов. Мы пристали к окраинному пирсу, где пахло смолой и тухлой рыбой, и я впервые за много дней выдохнул спокойнее.

— Мы на месте, — сказал я Пабло. — Теперь ищем корабль до Прогрессо или Кампече, стараясь не привлекать внимания.

Пабло кивнул и сплюнул в воду.

— Сеньор, а вы придумали, кем быть?

— Торговцем из Панамы, — ответил я, закидывая мешок на плечо. — Собирателем шкур. Ружьё для дичи, дробовик для неё же, и вообще, я бродяга, охотник до удачи. А это, — я хлопнул по кобуре под рубахой, — просто для понтов, потому что я хожу в опасные места, где много диких обезьян.

Пабло с Педро молча переглянулись, покачали головами и пошли вслед за мной искать, кому можно продать лодку, на которой мы приплыли. Это оказалось нелегко, и пришлось отплыть на ней в какие-то трущобы, но я не унывал, при всяком удобном или неудобном случае показывая свою кобуру с револьвером.

Да и втроём особо опасаться некого, окромя полиции, но в тех районах, где мы шарахались, стражей порядка не наблюдалось. Народ здесь жил хоть и нервный, но зато понимающий, и при виде дробовика быстро соображал, что ссориться — это очень плохо, и лучше жить в дружбе. Потому как лучше жить, чем гнить в сточной канаве с простреленной картечью башкой.

Не знаю, я плохо владел местным наречием, но видимо моя заросшая густой щетиной физиономия и очень добрые глаза напоминали каждому, из говоривших со мной, о бренности его существования и легко развязывали язык. Тем более, в случае правильного ответа я одаривал страждущих мелкой серебряной монетой. Потому как следовал правилу, что хорошая монета и заряженный револьвер делают больше, чем просто доброе слово.

В конце концов, я отдал лодку практически даром, в обмен на то, что меня сведут с людьми, которые помогут сесть на нужный пароход и не станут интересоваться ни моим прошлым, ни моим будущим. Что меня полностью устраивало.

Получив проводника, мы двинулись в сторону города, смешавшись с вечерней толпой носильщиков, матросов и рыбаков. На нас никто не обращал внимания, в Белиз-Тауне каждый занят своим делом, и чужие здесь никого не удивляют.

Проводник оказался низкорослым метисом с хитрыми глазами и вечным окурком в зубах. Он вёл нас по узким улочкам, где дома стояли прямо на сваях, а под ногами хлюпала вода, смешанная с грязью и рыбьей чешуёй. Мы прошли мимо открытых складов, где пахло копрой и красным деревом, мимо питейных заведений, откуда доносились пьяные крики на смеси английского, испанского и карибского креольского.