— Да, падре, я согласен с вами. Спасибо! И я всегда останусь верен церкви, ведь если не верить ей, то кому тогда ещё верить⁈ — я поднялся и направился к двери, чувствуя, как за спиной остаётся ещё одна часть моей жизни и есть человек, который может помочь мне осуществить задуманное.
— Эрнесто! — окликнул меня падре, когда я почти подошёл к двери.
— Эрнесто, если мы вдруг не увидимся, то ты должен знать, где найти моё прощальное письмо, из которого ты узнаешь многое для себя, а также пункт завещания, что будет посвящен тебе. Ты помнишь адвоката в Мехико Мигеля Ангиано?
— Да, падре, — остановился я, в полном удивлении внимая настоятелю.
— У него будет храниться моё завещание, а теперь ступай, долгие проводы, долгие печали, — падре вновь уткнулся взглядом в бумаги, подав тем самым знак, что я могу идти.
Я кивнул и вышел, осторожно прикрыв дверь в келью, находясь в полном эмоциональном замешательстве.
Глава 17 Вокруг да около
После ухода Эрнесто падре Антонио откинулся в кресле и долго сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, за которой только что исчез его сын. Сын, который не знал, что падре его отец. Сын, который считал себя сиротой, выжившим в эпидемию холеры, усыновлённый семьёй де ла Барра. Сын, которого он отдал на воспитание своим дальним родственникам, потому что не мог оставить его при себе, так как священник не мог иметь детей, особенно в Мексике, где церковь и государство следили за каждым шагом служителей алтаря.
Падре отбросил в сторону гусиное перо, которым по давней привычке правил бумаги, и провёл рукой по лицу, чувствуя, как от напряжения дрожат пальцы. Этот разговор выбил его из колеи. Он снова не смог сказать правду, ту самую, которую скрывал двадцать три года. Он струсил, как трусил каждый раз, когда смотрел в глаза собственному сыну. Что же, тогда пусть за него всё скажет бумага. Бумага не дрожит, не сомневается, не боится. Она скроет его переживания и нетвердый голос, и выдаст только факты.
У падре имелось завещание, в котором упоминался Эрнесто, но этого явно недостаточно. Он должен сказать сыну правду о том, что его настоящая фамилия не де ла Барра, а де Ланда. Что его мать была итальянкой, которую падре встретил в Риме, когда учился в Григорианском университете. Он был молод, она прекрасна, и между ними вспыхнула любовь, которую он не мог и не хотел сдерживать.
Она родила ему сына, но священник не имел возможности растить его при себе. Он забрал мальчика, когда тому исполнилось всего два года, пообещав матери, что он вырастет в достатке и безопасности, и отдал его своим дальним родственникам — семье де ла Барра, которые как раз искали наследника после гибели старших сыновей. Они усыновили мальчика, дали ему свою фамилию и никогда не сообщали ему правды.