Когда письма были закончены, он аккуратно сложил их, запечатал сургучом и поставил свою печать. На одном он написал: «Кардиналу Риберто Ростиньяни — лично». На втором: «Эрнесто де ла Барра — вскрыть после моей смерти». Он убрал письмо к кардиналу в ящик стола, а письмо к Эрнесто оставил на видном месте, чтобы не забыть передать адвокату.

Затем он устало откинулся на спинку кресла и долго смотрел в окно, где за стенами монастыря разгорался закат. Небо полыхало розовым, золотым, багровым, будто оплакивало его непрожитую жизнь, его невысказанные слова и любовь, которую он так и не смог подарить сыну. Падре почувствовал, как на глаза навернулись слёзы, впервые за долгие годы. Он не смахивал их, позволив каплям скатиться по щекам и упасть на бумаги.

В горле стоял ком, и он прошептал в тишину своей кельи.

— Я сделал всё, что мог, сын, теперь твой черед. Прости меня за то, что я не сказал тебе этого при жизни. Я надеюсь, ты сможешь простить меня, когда прочитаешь это письмо. А если не сможешь… я пойму. Ты имеешь на это право, но знай, что я всегда любил тебя. Всегда.

Он перекрестился и, наконец, опустил голову на руки, чувствуя, как дрожит его тело от долго сдерживаемой боли. За окном стихал звон колоколов, и монастырь погружался в тишину вечерней молитвы, в которой не находилось места для его тайн. Но в его сердце они оставались, и, возможно, только Бог знал, как тяжело ему приходилось носить их.

* * *

Прошёл месяц с того момента, как Фрэнк Лесли заработал почти три тысячи долларов на перепродаже акций фирмы Эванса, когда к нему неожиданно зашли в гости. Он сидел в своей новой комнате, уже не той вонючей каморке на Бликер-стрит, а приличной, с окном во внутренний двор, на улице Мерсер, где пахло чистыми простынями и дорогим табаком, и пересчитывал деньги, разложенные на столе аккуратными стопками.

В руках он держал свежий номер газеты, где на второй странице мелькнула короткая заметка о том, что расследование убийства мистера Эванса зашло в тупик, и полиция Нью-Йорка вынуждена признать, что преступник скрылся. Фрэнк усмехнулся, отложил газету и уже потянулся за стаканом виски, как вдруг раздался стук в дверь — короткий, вежливый, ровно три удара, как у человека, который знает, что его ждут.

Фрэнк замер. К нему редко кто-то приходил, разве только торговцы да маклеры, случайные знакомые же обычно писали записки или встречались с ним в кафе. Стук в дверь означал что-то необычное. Он накинул сюртук, подошёл к двери, стараясь ступать бесшумно, и приоткрыл её, ровно настолько, чтобы рассмотреть того, кто оказался на пороге.