Когда мы подъезжали к селу с поэтическим названием «Черная Грязь», прошел небольшой дождик. И тут же выяснилось, что «Грязь» это не столько название, сколько констатация факта: из-под широких колёс нашего мобиля эта самая грязь летела во все стороны. И цвет у неё был, что показательно, чёрный. А ехали бы мы на старой «Молнии», с её узенькими высокими колёсиками, запросто можно было бы здесь завязнуть. Да так, что потом полдня пришлось бы вытаскивать мобиль из этой самой чёрной грязи.
Зато в Москву мы въезжали с помпой и триумфом. Не было торжественного эскорта, как в Новгороде, но толпы на улицах хватало, так же, как и зевак, торчащих в окнах домов и на балконах. На Красной площади, где был назначен промежуточный финиш, в немалом количестве собралась чистая публика. Была даже установлена небольшая трибуна, на которой стояли, очевидно, Очень Важные Лица. Прочие, кто не удостоился, толпились поодаль, удерживаемые полицейским оцеплением. Чуть в стороне стоял духовой оркестр, по другую сторону трибуны скучились газетчики, поминутно пыхая магнием. Самые продвинутые сверкали блицами новомодных электрических ламп-вспышек. Я с удивлением увидел даже кинооператора, вращающего ручку кинокамеры.
Наша «Молния», сплошь заляпанная черной грязью из «Черной Грязи», эпично вырулила на площадь, протряслась по булыжнику и остановилась перед трибуной. Оркестр грянул какой-то бравурный марш, и мы с Клейстом вылезли из мобиля, стараясь потягиваться как можно незаметнее. Глянули друг на друга: все покрытые чёрной грязью, словно этот посёлок не на машине проезжали, а форсировали вплавь. А когда сдвинули на лоб гогглы, вышло и вовсе комично: черно-серое лицо, покрытое дорожной пылью и грязью, и белые круги вокруг глаз. Две панды, млин.
И я не смог удержаться, расхохотался, самым неприличным образом, до слез, мотая головой, как пьяная лошадь и некультурно тыча пальцем в Клейста. А мой механик, глядя на меня, вдруг фыркнул и тоже заржал. Кто-то подхихикнул в толпе встречающих. Потом ещё, ещё, и, наконец, грохнули все. Оркестр, захрипев и уливаясь слезами, смолк. Хуже всего пришлось кинооператору: истерический хохот — не повод прекращать съемку.
Просмеявшись, я скинул на капот «молнии» кожаную куртку, шлем и краги и, утерев платком слёзы и размазав по лицу грязь, показал своим видом, что готов к торжественной части. Секундой позже Клейст встал рядом со мной. Человек на трибуне в парадном мундире с золотыми шнурами, позументами, голубой лентой через плечо и кучей орденских «тарелок» на груди, еще раз промокнул уголки глаз кружевным платком, согнал с лица улыбку и принялся говорить. Говорил он долго, складно и скучно. Сразу видно — профессионал.