— Тогда сделай так, чтобы сегодня ему было зачем слушать твои приказы до конца, — бросила Молдра.

Я посмотрел на неё. В полумраке лицо тёмной эльфийки казалось спокойным и совершенно чужим, как у пришелицы с Проксимы Центавра, но в голосе не было привычного сарказма. Только сухая, неприятная правда. Та самая, из которой потом может прорасти крепкий союз. С Молдрой, честно говоря, больше всего хотелось именно того, чтобы она была на твоей стороне. Иметь такую во врагах себе дороже.

— Сделаю, — кивнул я.

Внизу дунгаки начали медленно переламывать ход боя. Один свисток стал повторяться чаще остальных, и после этого сигнала пастухи перестали бегать каждый сам по себе. Двое начали методично загонять рофов к центральной воде. Трое короткими рваными перебежками ушли к деревянному мостку. Ещё несколько заняли позиции над нижним проходом и начали бить по кинокефалам сверху. Псоглавцы давили защитников неорганизованной массой, рычали, кололи копьями, но яд делал своё дело. Кинокефалы были сильнее физически, зато дунгаки дрались у себя дома, среди своих загонов, костяных ловушек, вонючих и скользких троп.

Кинокефалы тоже это поняли. Их первый, яростный наскок начал вязнуть, как в болоте.

— Они не развалили оборону уродцев, — пробормотал я, чувствуя, как внутри снова поднимается раздражение.

— Нет, — согласилась Молдра. — Дунгаки злые, мелкие и очень хорошо знают всё своё дерьмо.

— Почти комплимент…

— Для дунгаков? Пожалуй.

Ги, только что доползший до нас, лежал у камня, как раздавленная жаба, и тихо пискнул:

— Хозяин, если дунгаки победят, они потом будут очень злые.

— Спасибо, Ги, до твоего аналитического отдела это дошло одним из первых.

— И голодные… Рофы поломали коптильню.

— Вот за это я переживаю значительно меньше.

— А Ги переживает, хозяин.

— В этом я даже не сомневался.

Внизу кинокефалы начали отступать не сразу. Они всё ещё пытались продавить проход к центру деревни, но каждый новый шаг обходился им дороже предыдущего. Один псоглавец, шатаясь от действия яда, всё равно успел проткнуть дунгака копьём и рухнул вместе с ним в общую свалку. Роф с глубокой рваной раной на боку пронёсся между загонами и снёс костяную стойку с сушёными шкурами. Те с глухим шумом накрыли землю, и именно в этот момент мой взгляд зацепился за раба у коптильни.

Он поднял с земли нож и быстро, одним точным движением спрятал железку под грязной тряпкой. После этого он снова опустился на колено, делая вид, будто собирает рассыпанный мох.

Вот это уже было важно.

Не свобода. Даже не побег. Просто нож в руке раба. Но иногда такой нож стоит целой патетической речи о справедливости, особенно когда читать эту речь некому, а все вокруг слишком заняты тем, что стараются не сдохнуть в корчах у первой же лужи крови.