Но именно в этом их слабость, что уже доказала другая четверка, та, которая покинула Землю навсегда. Смерть не стала обнулением или очищением для этих людей, напротив, она обнажила их внутреннюю суть, дав иллюзорную безнаказанность, происходящую из того, что теперь им вроде как нечего бояться или стесняться. Твори что хочешь, никто же с тебя ничего не спросит, хотя бы потому, что никто тебя не видит и никогда не поймает.
Так что не могли и эти красавцы где-то да не наследить. Как я и говорил раньше, нужно только поискать.
Не знаю отчего, но наиболее перспективным направлением для разработки мне в данный момент виделась линия художника. Может, потому что у него единственного из всех причины смерти были неясны, может, оттого что живопись всегда тесно граничила с мистическим восприятием мира. Сколько книг про это написано — не сосчитаешь. Да что книг! Даже в сериалах эта тематика поднималась, и не раз. Ну и потом, какая разница, с кого начинать? Почему бы не с господина Серебряного?
К тому моменту, когда на полянку, где мы с лешим расположились, наползли синие сумерки, я узнал для себя много нового как о современной живописи, так и о нравах, царящих в богемной среде, связанной с этим видом искусства. Само собой, из официальных источников, вроде сайтов галерей и искусствоведческих энциклопедий, коих оказалось сильно немало, ничего особо интересного выловить не удалось. Ну, кроме того, что после смерти Матвея его полотна изрядно прибавили в цене и начали весьма бодро продаваться, причем какие-то картины даже за рубеж ушли. Нельзя сказать, что до того они висели без движения, нет-нет-нет. Спрос на творения Серебряного имелся, причем устойчивый, у него даже выставки проходили. И тем не менее его профессиональный статус изменился только посмертно, именно тогда он из категории «уже признанный мастер» перескочил в другую, более высокую, став именоваться «безвременно ушедшим гением». Там же я выяснил, что, оказывается, в последние годы жизни господин Серебряный не только метареализмом баловался, он и вполне себе обычные картины стал писать. Ну, те, глядя на которые не надо гадать, то ли ее правильно повесили на стену, то ли вверх ногами? И что именно там изображено — самолет или апельсин? Мнения ближнего круга творца на этот счет изменились, кто-то счел это предательством себя, кто-то, наоборот, сказал, что Матвей за ум взялся и начал деньги зарабатывать. Что примечательно, этот новый виток творчества сработал как некий рекламный триггер, взбодрив интерес публики к уже подзабытому было художнику. Да и продавались полотна с пейзажами и портретами куда бодрее, чем ранние, не совсем понятные как мне, так, подозреваю, и большей части аудитории творения. Оно ведь как бывает? Стоит человек, смотрит на картину, которую и картиной-то не назовешь, не понимает, кто и зачем эту мазню сюда повесил, но думает при этом: «Скажешь правду, назовешь это безобразие бредом — засмеют. Решат, что я вообще ничего в искусстве не понимаю. Нет уж, если все говорят „гениально“, то я буду как все».