он менял подписи до тех пор, пока не набрался смелости и не начал отправлять своей парижской супруге письма от собственного имени. Он боялся экстрадиции. Он считал, что мировую войну развязали лично против него. Ох уж этот Краван!.. Сначала из Мексики пришло одно письмо, следом ещё одно. Затем наступил период длительного молчания. А несколько месяцев спустя пришли сразу три связки писем. Краван разъезжал по югу страны и искал серебряные рудники. Потом – снова затишье, продлившееся несколько месяцев, и, наконец, последнее письмо из Мехико. Он рассказывал, что открыл в городе Академию бокса, что добился успеха, часто выступал и достиг вершин славы, «племянник Оскара Уайльда», «поэт и боксёр», «самый коротковолосый поэт на свете», и т. д. и т. п. – всё та же мишура, что и в Париже, в Барселоне, в Нью-Йорке. Дела его шли как нельзя лучше, и он торжествующе выспрашивал, что́ о его победах говорят в Париже. А после – тишина. Прошло пять или шесть месяцев, как вдруг по Монпарнасу разошёлся стихийный, непонятно откуда взявшийся слух о том, что Артюра Кравана убили ударом ножа в сердце на какой-то танцевальной площадке… Вот так кино! Сделать всё-всё, всё возможное, чтобы спасти свою шкуру от военных передряг и в итоге умереть в самом конце войны, накануне заключения мира, да ещё и в Мехико!.. Все это никоим образом не умаляет его исключительного поэтического дара, и кажется, что его пребывание в Мексике, путешествие по югу страны, поиски серебряных рудников стали бы его путём в Дамаск [241] , если бы, почувствовав одиночество, он не свернул на полдороге. В то время он писал своей парижской супруге необыкновенные письма, полные чувственности и пронзительной, скрытой поэзии. То были гимны ночи – такие же глубокие и пленительные, как строки Новалиса; сверкающие откровения – такие же пророческие, мятежные, отчаянные и горькие, как озарения Рембо. Он нашёл свою среду. Но это восстановление, этот катализ его гениальности, начавшийся в момент соприкосновения с жизнью индейцев и великой, дикой природой, не удался, не продлился долго. Когда он вернулся в столицу, фальшивая жизнь большого города и вычурная атмосфера современности вновь захлестнули его, и душевная организация поэта-боксёра не смогла устоять перед тщеславием, успехом, деньгами, женщинами, славой, перед лёгкостью дадаистского скандала, перед собственным врождённым порочным ребячеством, ибо нельзя безнаказанно быть красавцем и племянником Оскара Уайльда! Я не сомневаюсь, что однажды будут изданы письма Артюра Кравана,