— Ну вот, а говорите, что здоровы, ваше высочество, — немного злорадно сообщил Флемм.

— А я вам говорю, что мне надо дышать над горячей картошкой, и запарьте уже мне солодку, вашу мать. — Я перечислял все, что помнил из своего детства и чем меня лечила бабушка в то время, когда острый период заболевания проходил и нужно было восстанавливаться, прямо, как сейчас.

— Я не понимаю, каким образом… — упрямо начал твердить Флемм, который в общем-то был согласен насчет солодки, но вот картофель вызывал у него подозрение.

— А я не прошу тебя понимать, я приказываю тебе это сделать! — моему терпению пришел конец. Видит бог, я старался быть терпеливым, но перспектива провести еще одну неделю взаперти, никак не улучшала моего и так невеселого настроения.

Всего неделю назад я оправил под причитание Штелина и проклятья Ушакова просто невероятную сумму Криббе, которую нужно было прогнать через Голландский банк и получить на выходе вексель на предъявителя, чтобы никто не смог бы отследить получателя. Нет, схема с парой переводов довольна примитивна, и в мое время над ней только посмеялись бы, но в этом плане я могу только порадоваться за этот век, где, чтобы каждый этап проверить, нужно явиться в банк лично, а это подразумевает многодневный переезд на лошадях или в каретах. Конечно, если задаться целью, то можно и до меня отследить путь этих денег, но это займет у проверяющего, где-то с год, и к тому времени, когда он это выяснит, информация уже станет неактуальна.

Денег катастрофически не хватало на все те проекты, которые я запланировал, даже на этапе подготовки и разработки достойного плана реализации. Да еще и Ломоносов, наконец-то сподобился принести мне вполне реализуемый план всеобщего начального образования. Вот только денег не было от слова совсем. И те два источника, в которые я мог попробовать заглянуть, из-за чертовой болезни стали для меня недоступны еще черт знает насколько. И, если Елизавета каждый день приходила проведать меня и справиться о моем здоровье, то вот посещение Петропавловской крепости, где до сих пор сидели упрямые Демидовы было пока по мнению не только Флемма, но и Ушакова, преждевременным.

Дверь открылась и в спальню, которая в последние недели превратилась для меня практически в тюрьму, проскользнул Румянцев. Судя по его глазам, он только что принес свежую сплетню, да еще очень пикантную и важную, раз ворвался ко мне не постучавшись.

— Что бы ты сейчас не хотел сказать, лучше придержи при себе, если только это не касается непосредственно меня, — я поднял вверх указательный палец.