Артём не ответил, продолжая шить.

— Я с тобой разговариваю, — голос стал жёстче.

— Слышу, — ровно сказал Тёмка, не поднимая глаз.

— Вот и хорошо. Значит, так: завтра у нас контрольная по счёту. Ты будешь подсказывать мне ответы. Тихонько. Чтоб никто не заметил.

Мальчик наконец поднял взгляд:

— Нет.

Гришка моргнул, не ожидая отказа:

— Что?

— Сказал — нет. Сам решай.

Воцарилась тишина. Остальные кадеты в казарме замерли, наблюдая. Гришка медленно встал, и лицо его исказилось:

— Ты охренел, мелкий? Я тебе говорю — будешь подсказывать.

— Не буду, — Артём тоже поднялся, убирая иголку с ниткой. Сердце колотилось, но голос оставался спокойным.

— Да я тебя сейчас так отпиз…

— Попробуй, — тихо перебил Тёмка, незаметно засунув руку в карман за чижиком, и в его голосе прозвучала сталь, — но учти, драться я умею.

Ложь. Он не умел толком драться, но умел бить быстро и грязно — так, как учил старый Сердцеед всех своих попрошаек.

Гришкины глаза сузились. Он шагнул вперёд, занося кулак:

— Сейчас я тебе покажу, кто тут…

Артём не стал ждать. Он ударил первым — короткий, жёсткий удар в правую почку. Гришка охнул, согнулся, и Тёмка немедленно нанёс второй удар — в солнечное сплетение. Палочка, зажатая в кулаке, превратила слабый детский кулачок в нечто гораздо более опасное.

Старшак упал на колени, хватая ртом воздух. Лицо его побелело, глаза вылезли из орбит. Остальные кадеты ошарашенно смотрели на тощего одиннадцатилетнего мальчишку, который свалил здорового четырнадцатилетнего парня двумя ударами.

— Да я тебя сейчас… — хрипел Гришка, пытаясь вдохнуть.

Дверь казармы распахнулась с грохотом. На пороге стоял инструктор Фильченко, одноручный ветеран с лицом, вырезанным из гранита:

— Что здесь происходит⁈

Артём так же незаметно спрятал палочку обратно в карман. Гришка всё ещё сидел на коленях, держась за живот.

— Просто беседуем, господин инструктор, — спокойно ответил Тёмка.

Фильченко окинул взглядом казарму — застывших мальчишек, упавшего Гришку, маленького Артёма с совершенно невозмутимым лицом.

— Понятно. Кадетский, на ноги. И ты, мелкий, — тоже. Оба — за мной. Живо!

Артём молча пошёл к двери. Гришка с трудом поднялся, всё ещё тяжело дыша.

— Остальные — спать! — рявкнул Фильченко. — Кто чувствует себя слишком бодрым, получит внеплановую пробежку завтра в пять утра!

Бодрым себя не чувствовал никто. Инструкторы корпуса знали старую армейскую истину: рекрут должен быть упахан до полусмерти, чтобы в голове не роились лишние мысли. Утренние пробежки, гимнастика, строевая подготовка, учебные классы, дневные тренировки по рукопашному бою, вечерние наряды по кухне и уборке территории — к отбою кадеты валились на нары как подкошенные и проваливались в сон за секунды. Некоторым не хватало сил даже раздеться. У Артёма болело всё — ноги, руки, спина, даже пальцы. Но это была правильная боль, боль работающих мышц, а не голодная ломота в костях, к которой он привык на улицах.