— Не знаю, — честно ответил мальчик. — Если я скажу… меня найдут и убьют. Они всегда находят. Сеть по всему городу. У них везде свои люди.

Старшак долго молчал, глядя в пол. Потом медленно выпрямился, посмотрел на Генадьева сверху вниз. Его рябое лицо было непривычно серьёзным — без обычных подначек и ухмылок.

— Слушай сюда, — произнёс он негромко, но веско. — Мы больше не на улице. Здесь другие правила. Сам же видел, кто этого не понял — либо плац метёт с утра до ночи, либо вылетел за ворота.

Тёмка не ответил.

— Помнишь, что князь сказал на построении? — продолжил Гришка. — Что лично разберётся с теми, кто нас обижает. Я пиз… — он запнулся, в Кадетском корпусе за матерщину и брань наказывали только в путь, — брехунов за версту чую, Тёмка. Этот — не из таких. Он говорил так, будто… — старшак запнулся, подбирая слова. — Будто это для него не просто слова. Будто он правда это сделает.

— А если не сделает? — голос Артёма дрогнул. — А если они до меня раньше доберутся?

— Тогда мы с тобой. Вся казарма. Помнишь, как Отец Лаврентий на литературе говорил?.. «Один за всех и все за одного».

Мальчик покосился на спящего мальца на соседней койке. Тот свернулся калачиком под одеялом, подтянув колени к груди.

— Если промолчишь, — Гришка наклонился ближе, — эти гниды будут и дальше делать своё дело. Может, с другими ребятами. Может, с кем-то из тех, кто ещё не пришёл в корпус. С девчонками из приютов. Ты хочешь это на себе тащить?

Тёмка закрыл глаза. Перед внутренним взором встали лица. Те, кто возвращался с пустыми глазами и больше ни с кем не разговаривал. Те, кто не возвращался вовсе.

— Ты не стукач, Тёмка, — тихо сказал старшак. — Ты видок. Это разные вещи. Стукач сдаёт своих, а те мрази нам не свои. Ты хочешь наказать тех, кто нас мучает. За это на улице не убивают — за это уважают.

Генадьев открыл глаза. Посмотрел на Гришку — на его рябое лицо, на широкие плечи, на номер «один» на рукаве серой формы. Первый кадет. Первый зарегистрированный. Тот, кто ещё месяц назад пытался установить свои порядки, а теперь берёт на себя чужие наказания.

— Если соберёшься, — добавил Кадетский, — я пойду к директору с тобой. Не один будешь.

Тёмка лежал неподвижно. Страх никуда не делся — он по-прежнему сжимал грудь ледяными пальцами, заставлял сердце колотиться быстрее. Но рядом со страхом появилось что-то ещё. Что-то, чему мальчик не мог подобрать название.

Он вспомнил обещание князя. Вспомнил его голос — твёрдый, спокойный, без тени сомнения. Вспомнил глаза — холодные, как зимнее небо, но не злые. Властные.