Я читал дальше, и странное чувство разрасталось в груди. Летописец описывал, как Чернышёв реформировал налоговую систему, направляя излишки на закупку Реликтов. Как лично объезжал соседние княжества, выискивая редкие артефакты. Как приглашал учёных магов, обещая им золото и защиту в обмен на знания.

«Его Светлость полагает, — гласила запись трёхсотлетней давности, — что сила княжества измеряется не числом солдат, но качеством их снаряжения и крепостью стен. Что один воин с добрым клинком из Сумеречной стали стоит десятка с обычным железом. Что артефакты древних — не безделушки для украшения тронного зала, но оружие, способное переломить ход любой битвы».

Я опустил тетрадь на колени.

Это были мои мысли. Почти слово в слово — те же рассуждения, которыми я руководствовался, строя Угрюм. Та же логика, те же приоритеты. Князь Чернышёв смотрел на мир так же, как смотрел я сам, — глазами правителя, понимающего, что в войне с Бездушными важны не красивые слова о доблести, а холодный расчёт, ресурсы, логистика и подготовка.

Свет от догоревшего костра едва позволял читать. Я подозвал Федота, и тот принёс масляную лампу. Тени заплясали по стенам лагеря армии, вставшей на ночёвку. Воздвигнутые геомантами стены давали укрытие и защищали от холодного ветра.

Дальнейшие записи становились всё более тревожными. Чернышёв собрал внушительную коллекцию артефактов и Реликтов — и начал экспериментировать с ними. Летописец не понимал сути этих опытов, но добросовестно фиксировал внешние признаки.

«Князь не спит уже третью ночь, — писал Мирон Тихомирович. — Глаза его горят лихорадочным огнём. Он говорит, что близок к великому открытию, что его исследования изменят само понимание природы Бездушных. Я осмелился выразить беспокойство, но Его Светлость лишь отмахнулся. Сказал, что великие свершения требуют великих жертв».

Последняя запись перед катастрофой была датирована вечером того рокового дня.

«Сегодня ночью князь намерен провести главный эксперимент. Он собрал всех магов двора в тронном зале. Я не присутствовал — меня не пустили, соблюдая секретность. Молюсь, чтобы всё прошло благополучно».

Следующая страница была другой. Тот же почерк — но какой-то механический, лишённый прежней плавности. Буквы стояли ровно, словно их выводила не живая рука, а некий конструкт.

'Сияние. Крики. Тьма.

Из дворца хлынули они. Сначала слуги, потом стража, потом сами маги. Но уже не люди — пустые оболочки с голодными глазами. Выпивали всех на своём пути. Я бежал. Не помню куда. Потом — боль. Холод. Темнота.