Боярин становился простолюдином. Министр — каторжником с кайлом. Судья — узником в полосатой робе.

Когда зачитывали приговор боярину Долматову — бывшему заместителю Торгового приказа, укравшему всего за полгода на своей новой должности двести тысяч рублей через серые схемы, тот упал на колени и рыдал. Умолял оставить хотя бы титул. Кричал, что его род существует четыреста лет, что нельзя лишать его имени.

— Ваш род пережил четыре века, — оборвал я его причитания, — но не пережил вас. Титул конфискован. Княжество приговаривает вас к пятнадцати годам каторжных работ.

Полковника Семибратова, воровавшего на поставках продовольствия в армию, лишили всех воинских званий и наград. Двадцать лет службы, три боевых ордена — всё вычеркнуто одним росчерком пера. Приговор — восемнадцать лет каторги. Когда конвоиры уводили его из зала, бывший офицер шёл ссутулившись, за час постарев на двадцать лет.

Судью Карпенко, выносившего приговоры по заказу за взятки, приговорили к двадцати годам тюрьмы. Ирония была в том, что отправят его в ту же тюрьму, где сидели многие из тех, кого он незаконно осудил. Когда зачитывали приговор, несколько человек в зале аплодировали — родственники осуждённых им заключённых, чьи дела ушли на пересмотр.

Я смотрел на этих людей — бывших бояр, министров, офицеров — и видел, как рушится старый мир. Мир, где титул был индульгенцией от ответственности. Где боярин мог воровать безнаказанно, потому что он боярин. Этот мир умирал на моих глазах.

И народ это видел. Газеты печатали фотографии. Боярин Долматов в кандалах. Полковник Семибратов без погон. Судья Карпенко в тюремной робе. Картинки разлетелись по всему Содружеству. Владимирские аристократы в ужасе шептались — князь посмел тронуть благородные роды. А простолюдины в трактирах поднимали кружки — наконец-то справедливость.

Этот масштабный процесс, безусловно, снизил мою поддержку среди боярства. Резко снизил. Половина аристократии теперь видела во мне угрозу своему благополучию. Но — и в этом была ирония ситуации — никто не мог сказать, что я узурпатор. Никто не мог обвинить меня в том, что я захватил престол силой или обманом. Потому что именно эти самые бояре меня и выбрали. Сами. Добровольно. По всем законам и процедурам.

Конечно, это не означало, что я защищён от кинжала в спину, яда в вине или наёмного убийцы. Политические покушения — это совсем другая история, и легитимность от них не спасает. Но в публичном поле, в официальных документах, в газетах и на собраниях — ни одна тварь не могла сказать, что я незаконный правитель. Не могла поднять знамя законного сопротивления тирану.