Я выбрал утро шестого дня для показательного визита. Крылов и Гаврила сопровождали меня через коридоры владимирской тюрьмы — старинного каменного здания с низкими сводчатыми потолками и узкими окнами-бойницами. Сырость въедалась в лёгкие. Запах затхлости и отчаяния висел в воздухе плотной завесой.

Лица за решётками поворачивались, когда мы проходили мимо. Бледные, небритые, с воспалёнными от бессонницы глазами. Кто-то отворачивался к стене, не желая встречаться со мной взглядом. Кто-то смотрел с мольбой — немой просьбой о пощаде, о втором шансе.

Я остановился у одной из камер. Внутри сидел чиновник Торгового приказа — мужчина лет сорока пяти, в тюремной робе, с потухшими глазами. Неделю назад он носил дорогой костюм и важничал в своём кабинете. Сейчас походил на бродягу, найденного на обочине дороги.

— Как камера? — спросил я негромко. — Удобно?

Он вздрогнул, поднял голову. Губы задрожали:

— Ваша Светлость… я готов вернуть. Всё верну. Клянусь.

— У вас осталось восемь дней, — я опёрся о решётку. — Ваши родственники на свободе? Пусть собирают деньги и несут в казначейство.

— Я украл сорок тысяч, — голос сорвался. — Могу вернуть тридцать… семья продаёт дом… но не успеваем… нужно время…

— Тридцать тысяч — это семьдесят пять процентов от украденного, — подсчитал я вслух. — Срок сократится на семьдесят пять процентов. Вместо пятнадцати лет каторги получите четыре. Решайте.

Я развернулся и пошёл дальше. Федот двигался рядом, Крылов замыкал. За спиной раздался всхлип. Потом ещё один — из соседней камеры.

Неудобства, отчаяние и решётка — прекрасные учителя математики. Через день половина камер опустеет от переводов в казну.

* * *

Прогноз оправдался. С шестого по восьмой день родственники арестованных буквально штурмовали казначейство. Жёны продавали драгоценности — фамильные колье, серьги прабабушек, обручальные кольца, а также всю ту заработанную хищениями их мужей роскошь, что прежде они покупали на ворованные средства. Сыновья закладывали дома в банках, занимали у знакомых под грабительские проценты.

Очередь растянулась на три квартала. Артём работал по восемнадцать часов в сутки, даже помощники не справлялись. К вечеру восьмого дня банкир доложил:

— Ещё два с половиной миллиона, Ваша Светлость. Родственники арестованных принесли почти всё. Кто-то полностью закрыл долг, кто-то частично.

— Итого?

— Почти четыре миллиона за восемь дней.

Я откинулся на спинку кресла. Четыре миллиона. Почти три годовых бюджета княжества. И это ещё не конец.

С восьмого по десятый день началось безумие. Осталась неделя до конца амнистии, и те, кто тянул до последнего, сломались разом. Паника достигла апогея.