— Твоя жена согреет мою постель этой же ночью, а дочь станет следующей…

Шереметьев осёкся, хватая ртом воздух, словно вынырнул из-под воды. На его лице застыло выражение человека, который только что выдал постыдную тайну и не понимает, как это произошло.

А Ярослава понялавсё .

Отец смеялся, потому что знал — узурпатор ошибался. Её мать скорее умерла бы, чем отдалась убийце мужа. И умерла. А дочь не погибла, не сломалась, не превратилась в жертву. Она выжила, окрепла, собрала отряд, нашла союзника и вернулась, чтобы посмотреть убийце в глаза.

Отец смеялся над своим убийцей. Над его ничтожностью, над его уверенностью в победе. Над тем, что тот никогда не поймёт — есть вещи, которые нельзя погубить или получить силой.

Лицо княжны окаменело. Она осознала с абсолютной ясностью, что никогда не простит себя и не сможет двигаться дальше, оставив травму в прошлом, если не покарает этого человека за убийство отца и последующую смерть матери. Не ради мести как таковой — ради справедливости. Ради того смеха, который она слышит каждую ночь.

— Я отказываюсь, — сказала она.

Шереметьев уставился на неё так, словно она заговорила на незнакомом языке.

— Княжна, но… это щедрое предложение, — он запнулся, подбирая слова. — Земли, титул, в конечном счёте престол…

— Знаю, — Ярослава перебила его спокойно и холодно. — И я отказываюсь.

Она почувствовала на себе взгляд Прохора — внимательный, оценивающий. Он молчал, не вмешиваясь, и в его молчании была поддержка, которую княжна ощущала почти физически.

— Но почему? — голос Шереметьева сорвался на фальцет.

— Вы этого никогда не поймёте, — Засекина посмотрела на него сверху вниз, хотя они были почти одного роста. — Не всё в этом мире продаётся. Принять от вас что-либо — значит признать, что ваши подачки могут искупить кровь моей семьи.

Она помолчала, давая словам осесть в сознании узурпатора.

— Я не продаюсь. Ни за земли, ни за титул, ни за золото. Когда придёт время, я заберу престол сама. Не вашей милостью, а своим мечом.

Шереметьев побледнел так, что Ярослава на мгновение подумала — он сейчас упадёт в обморок.

— Это… это объявление войны, — прошептал он.

— Нет, — княжна покачала головой. — Это объявление намерений. Войну вы развязали десять лет назад, когда убили моего отца. Я просто напоминаю вам: пока я живу, она ещё не окончена.

Узурпатор открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Он бросил быстрый взгляд на Прохора — тот сидел неподвижно, скрестив руки на груди, — и, видимо, не нашёл там ничего обнадёживающего. Шереметьев молча встал и вышел из комнаты, не попрощавшись. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.