Чернышёв слушал молча, и с каждым моим словом его плечи опускались всё ниже.

Мы доели в молчании. Слуги сменили блюда дважды, но гость едва притронулся к еде — аппетит у него явно пропал. Наконец, когда со стола убрали десерт, я отложил салфетку и посмотрел на гостя прямо.

— Давайте начистоту, Глеб Аристархович. У вас нет ни армии, ни денег, ни юридических оснований, которые выдержат разбирательство в Переславской Палате Правосудия. Вы это знаете. Я это знаю. Зачем вы на самом деле здесь?

Несколько секунд он молчал. Я видел, как борются в нём гордость и отчаяние, как он взвешивает — продолжать блеф или открыться. Наконец что-то в его взгляде изменилось. Он решил рискнуть.

— Потому что я потомок человека, чьё имя ассоциируется с уничтожением целого княжества, — голос Глеба стал глуше. — Пусть никто не знает, что на самом деле там произошло, но прошлое нашего рода стало пятном на репутации. Моя фамилия — проклятие. Ни один князь не возьмёт меня на службу, ни один банк не даст в долг. А вы только что сделали невозможное — очистили Гаврилов Посад. Я подумал… если кто-то и способен дать Чернышёвым второй шанс, то только тот, кто не боится проклятий.

Искренность. Наконец-то.

Его слова имели привкус правды — той горькой правды, которую не выдумаешь. Проклятые роды существовали во все времена. Семьи, несущие клеймо за грехи предков, которых никогда не видели. В моей прежней жизни я встречал таких — потомков изменников, чьи имена стали синонимом предательства. Некоторые из них оказывались самыми верными слугами, потому что отчаянно хотели доказать, что они — не их предки.

Если Чернышёв не солгал, передо мной сидел человек, загнанный в угол обстоятельствами, которые он не выбирал. Такие люди либо ломаются, либо становятся чем-то большим, чем были.

Впрочем, была ещё одна деталь, которую я едва не упустил. Его первоначальная просьба — вернуть город. Настолько дикая, настолько заведомо невыполнимая, что…

Я чуть не рассмеялся, когда понял.

Это была проверка. Глеб хотел увидеть, что за человек сидит перед ним. Начну ли я кричать? Прикажу ли страже вышвырнуть наглеца? Оскорблюсь ли, как оскорбился бы любой местный князёк, услышав подобную дерзость от нищего просителя, или спокойно выслушаю?

Он выбирал себе господина. И хотел убедиться, что не ошибётся.

Но доверять одним лишь словам я давно разучился.

— Боюсь, меня ждут срочные дела, — сказал я, поднимаясь. — Давайте возьмём паузу. Приходите завтра к трём, продолжим наш разговор.

Он не стал спрашивать почему. Умный человек — понял, что ночь нужна мне не для размышлений, а для проверки его слов.