Я поднялся на помост. Рядом со мной встал полковник Огнев-Гаврило-Посадский — седовласый ветеран с тремя рядами орденских планок на груди. Символично: первый служилый дворянин будет вручать грамоты следующим. Преемственность традиции, которую я сам же и создал.

Толпа затихла, когда я вышел вперёд.

— Служилое дворянство, — начал я, позволяя голосу разнестись над площадью, — это не подарок. Это признание заслуг. Эти люди не родились в знатных семьях. У них не было родовых поместий, фамильных гербов, связей при дворе. У них было только то, что они сделали своими руками.

Я сделал паузу, обводя взглядом собравшихся.

— Джованни Марко Альбинони приехал в чужую страну, чтобы лечить людей, был брошен в долговую яму — и построил медицину целого города. Елисей Спиридонович Чаадаев дал шанс на жизнь двум тысячам детей, которых все остальные списали как отбросы. Таисия Дмитриевна Щевалёва спасла столько же девочек от судьбы хуже смерти. Карл Фридрих фон Штайнер построил город, в котором мы стоим. Анфиса Тарасовна Большакова исцеляет души там, где бессильны лекари. Она спасла сотни бойцов.

И помогла Мастерам получить ранг Магистров, но об этом говорить не стоит. Пускай этот секрет останется лишь в Угрюме.

Краем глаза я видел, как Альбинони вытирает глаза рукавом. Итальянец никогда не умел скрывать эмоции.

— Вручаемое им дворянство — это не привилегия крови, — закончил я. — Это награда за достойные дела. Волей моей и властью князя Угрюмского и Владимирского я возвожу этих людей в нетитулованное личное дворянское достоинство. И отныне к этим достойным подданным нашего княжества надлежит обращаться ' ваше высокородие '!

Огнев выступил вперёд с пачкой документов — дипломы на пожалование дворянского достоинства с тяжёлыми печатями и выписки о внесении в дворянскую родословную книгу княжества. Один за другим кандидаты поднимались на помост, принимали документы и кланялись.

Первым подошёл Чаадаев. Полковник принял грамоту коротким кивком, как принимают боевой приказ, отсалютовал, и отступил на место без лишних слов. Таисия Дмитриевна сделала книксен с достоинством, которому позавидовали бы иные аристократки. Фон Штайнер поклонился с церемонной точностью, в которой угадывались поколения берлинских архитекторов.

Когда очередь дошла до Анфисы, девушка не смогла сдержать слёз. Она стояла перед Огневым, держа в руках документ, который делал её дворянкой, и плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий. Я помнил, как нашёл её в подвале лечебницы Фонда Добродетели — истощённую, напуганную, почти сломленную. А теперь она получала титул за то, что сама исцеляла других.