— Ультиматум Голицына. Месяц на отречение. Угроза войны.

Собеседник перечислял все провалы Терехова с беспощадной ясностью.

Тишина повисла в трубке — густая, давящая. Ростислав чувствовал, как капли пота выступают на лбу, несмотря на ночную прохладу кабинета.

— Платонов оказался сильнее, чем мы предполагали, — выдавил он наконец. — Никто не ожидал, что деревенский выскочка за год превратится в князя Владимирского. Голицын действовал слишком быстро, я не успел…

— Ты не успел, — эхом повторил голос, и в этих трёх словах Терехов услышал приговор.

— Это можно исправить! — князь подался вперёд, вцепившись в магофон побелевшими пальцами. — У меня есть план. Есть люди. Есть ресурсы, которые ещё не задействованы. Дайте мне время, и я…

Молчание.

Долгое, мучительное молчание, от которого кровь стыла в жилах. Терехов слышал собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое в тишине кабинета.

Затем голос произнёс — медленно, с расстановкой, словно диктуя эпитафию:

— Ты стал обузой. Токсичным активом, от которого больше убытков, чем пользы.

Ростислав закрыл глаза. Он знал, что последует за этими словами. Знал и боялся услышать.

— У тебя месяц, — голос был абсолютно ровным. — Докажи, что я ошибаюсь.

Связь оборвалась.

Князь ещё долго сидел неподвижно, сжимая в руке замолчавший магофон. В кабинете стояла тишина — такая плотная, что звенело в ушах.

«Докажи, что я ошибаюсь».

Терехов знал, что значит это «ошибаюсь» в устах покровителя. Два года назад князь Перми тоже стал «обузой» — слишком много провалов, слишком много следов, ведущих не туда. А потом случился сердечный приступ. В сорок два года, при отменном здоровье, без единого предвестника. Очень удобный сердечный приступ.

Семья получила соболезнования. Содружество — нового князя. Все остальные протеже своего покровителя — бесценный урок.

Терехов медленно положил магофон на стол. Руки дрожали, и он не мог это остановить. Страх — животный, первобытный — сжимал горло ледяными пальцами. Он вспомнил лицо покойного князя Перми на похоронах: восковое, неподвижное, с застывшим выражением ужаса, которое гримёры так и не смогли полностью скрыть.

Минута прошла. Другая.

И где-то на третьей минуте страх начал отступать, уступая место чему-то иному. Холодному. Тяжёлому. Знакомому.

Ярость.

Терехов медленно поднялся из кресла. Его отражение в тёмном оконном стекле казалось призраком — размытый силуэт без лица. Но глаза — мёртвые глаза человека, привыкшего распоряжаться чужими жизнями — вновь обрели прежний стальной блеск.

Месяц. У него есть месяц.

Если он падёт — утащит врагов за собой. Платонова. Голицына. Может быть, даже самого покровителя, если удастся собрать достаточно компромата. Но сначала — сначала он попробует выжить.