Ярослава почувствовала, как жар приливает к щекам, и отвела взгляд, делая вид, что разглядывает трещину на столешнице. Проклятье. Она могла без дрожи смотреть в глаза Магистру третьей ступени, швыряющему в неё огненную стену, но краснела от простого комплимента, как девчонка. Засекина надеялась, что в полумраке казармы этого никто не заметил, хотя по ехидному прищуру Фёдора поняла: заметили.

Слова старого бойца ударили туда, куда она не ожидала, пробив броню, которую она так тщательно выстраивала вокруг своих чувств. Память услужливо подбросила образ отца: широкие плечи, строгий взгляд серо-голубых глаз, так похожих на её собственные, крепкое рукопожатие и голос, от которого замолкали даже самые ретивые бояре.

Она молчала, позволяя воспоминаниям захлестнуть её. Мать, угасшая от горя. Родовой меч, единственное, что ей удалось сохранить. Холодные ночи в казармах тверской дружины, когда шестнадцатилетняя девчонка, потерявшая всё, училась выживать заново.

Одобрил бы папа её выбор? Ярослава хотела верить, что да. Прохор был из тех людей, которых отец уважал: прямой, как клинок, беспощадный к врагам, но справедливый к своим. Воин, а не придворная марионетка. Человек, для которого слово значило больше, чем печать на бумаге. Он никогда не посылал людей туда, куда не пошёл бы сам, и она видела это собственными глазами не раз и не два.

— Я не забыла, — произнесла она наконец, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Шереметьев ответит за всё. Но теперь у меня есть не только месть.

Фёдор усмехнулся, и морщинки разбежались от уголков его глаз.

— Теперь у тебя есть армия, — сказал криомант. — Две армии, если считать людей князя. Узурпатору стоит начать писать завещание.

По казарме прокатился одобрительный гул. Эти люди ненавидели Шереметьева почти так же сильно, как сама Ярослава — не из личной мести, а из солидарности с командиром, чью историю они знали во всех подробностях. Для них это была не просто работа, а дело чести.

— Главное, чтобы он писал его разборчиво, — добавил Михаил. — А то знаю я этих аристократов: почерк как курица лапой, потом наследники судятся годами.

— Ты-то откуда знаешь про наследников? — фыркнул Степан. — У тебя всего наследства — дырка в трусах.

— Зато какая дырка! Фамильная! Их ещё мой дед носил!

— Это объясняет запах, — негромко пробубнил Алексей, вызвав всеобщий хохот.

Ярослава позволила себе усмешку. Вот за это она и ценила своих людей: они умели разрядить обстановку в нужный момент, не скатываясь при этом в пошлость или грубость. Устав Северных Волков запрещал матерную брань и неподобающее поведение, но никто никогда не жаловался — бойцы сами понимали, что дисциплина отличает профессионалов от сброда.