Ярославский князь провёл ладонью по седеющим вискам. В камине потрескивали поленья, бросая оранжевые отсветы на дубовые панели кабинета, на портреты предков, которых он не имел права вешать — Шереметьевы никогда не были правящей династией. Перстень с новый княжеским гербом, выгравированным по его собственному эскизу, давил на палец, как напоминание о том, что всё его величие висело на волоске.

Четыре голоса за осуждение. Жалкие четыре голоса из почти трёх десятков.

Потёмкин клялся привести за собой половину совета. Вадбольский обещал надавить на южных князей. Щербатов гарантировал, что его связи в торговых гильдиях обеспечат нужный результат. И что в итоге? Разумовская открыто поддержала Платонова, напомнив о судьбе Засекиной. Голицын объявил нейтралитет, хотя одного его слова хватило бы, чтобы переломить голосование. Даже Долгоруков, чья сестра сидела в совете Гильдии Целителей, промямлил что-то вместо решительных действий.

Шереметьев налил себе коньяка из уцелевшей бутылки. Рука дрогнула, несколько капель упали на полированное дерево. Он вспомнил, как десять лет назад вот так же дрожали его руки на клинке, пронзившем князя Засекина в ту ночь, когда всё решилось. Фёдор Святославович лежал тогда на полу собственного тронного зала, с кинжалом в спине и кровью на губах. Павел Никитич наклонился к умирающему и прошептал, что сделает с его женой и дочерью. Засекин должен был сломаться, умолять, плакать. Вместо этого он рассмеялся — хриплым, булькающим смехом, полным презрения. Смеялся над своим убийцей, словно заранее знал, что угрозы останутся пустыми словами. Этот звук до сих пор иногда снился узурпатору.

Теперь история грозила повториться. Платонов за полтора года прошёл путь от висельника до князя. Пережил Гон, разбил армию Сабурова и публично казнил узурпатора, уничтожил двух Кощеев, сжёг заживо Архимагистра Крамского на дуэли. Человек, способный на такое, не остановится на Муроме.

Дверь кабинета открылась без стука.

— Кто позволил? — Шереметьев резко обернулся, едва не расплескав коньяк. — Я не принимаю…

Слова застряли в горле. На пороге стоял человек в тёмном дорожном плаще, застёгнутом до самого подбородка. Лицо скрывала маска — гладкая, бледно-серая, словно посмертный слепок. Через узкие прорези поблёскивали синие глаза, яркие и немигающие.

— Нам нужно побеседовать, Ваша Светлость, — произнёс незнакомец, голос его звучал мягко, вкрадчиво. — О князе Платонове.

Шереметьев открыл рот, чтобы позвать охрану, и в тот же миг почувствовал, как чужая воля коснулась его разума. Не грубо, не больно — словно тёплая ладонь легла на затылок, мягко, но неумолимо пригибая голову. Как гладят перепуганную корову перед тем, как повести её на бойню. Ноги стали ватными. Сердце пропустило удар, потом заколотилось быстро-быстро, как у загнанного зверя. Рука, потянувшаяся к колокольчику, замерла на полпути — пальцы отказывались слушаться.