Дитрих четыре года готовил Бастион к разительным переменам. Десятки человек, официально мёртвых, годами работали в подвалах с технологиями, с которыми орденская доктрина запрещала иметь дело. Производственные мощности готовились к перезапуску не один месяц. Всё это должно было стать фундаментом нового Ордена — не храма фанатиков с мечами, а реальной силы, способной говорить с Бастионами на равных. Дитрих ждал, терпел и делал всё правильно.

Платонов разрушил всё это за несколько дней.

Маршал оторвал взгляд от схемы и посмотрел на Бирмана, стоявшего у центральной консоли с видом человека, заранее знающего, что ему не понравится услышанный приказ.

— Отойди.

Бирман отступил в сторону без вопросов.

Маршал встал к пульту и положил руку на рунную панель управления энергетическим контуром. Пальцы привычно нашли нужные позиции — годы работы с техническими инструкциями и долгие беседы с инженерами Бастиона не прошли зря. Дитрих знал этот пульт так же хорошо, как свой меч. Система управления Бастиона имела многоуровневую защиту от несанкционированного вмешательства, однако командующий гарнизоном располагал доступом высшего уровня — тем самым, который позволял делать с крепостью всё что угодно. Создатели системы исходили из того, что хозяин Бастиона не захочет уничтожить собственную крепость, но сама такая возможность технически существовала.

На панели загорелись последовательные индикаторы.

— Маршал?.. — настороженно произнёс Зиглер за его спиной.

Дитрих уже знал, что скажет. Что-то нейтральное. Что личный состав может отойти в западное крыло. Что их дальнейшее присутствие в зале управления нецелесообразно. Что-нибудь такое, звучащее как приказ о передислокации, а не как то, чем являлось на самом деле. Он мог сделать так, чтобы люди вышли из зала с ощущением важного поручения, а не приговора, и поняли бы правду уже потом, когда менять что-либо будет поздно. Формулировка уже выстраивалась в его голове. Зиглер, Гольшанский, Бирман — никто из них не заподозрил бы обмана раньше, чем счёт пошёл бы на секунды.

Он остановился.

Потому что понял, что не хочет этого делать.

Не из сентиментальности. Зиглер и Гольшанский поддерживали его, когда это было опасно, и шли за ним, не задавая лишних вопросов. Они заслуживали знать правду. Не потому что знание как-то им поможет, это не так — они просто не успеют убежать, а потому что человек вправе встретить свой финал с открытыми глазами, а не с завязанными.

— Бастион падёт, — произнёс маршал, не оборачиваясь. — Платонов уже внутри. Никто из наших его не остановит, — пауза была короткой, достаточной, чтобы слова улеглись. — Если он дойдёт до сюда, Бастион достанется ему. Если не ему, так белорусам. Если же ливонцы завтра увидят открытые ворота, Минск получит фон Рохлиц. Ни один из этих исходов меня не устраивает. Бастион не достанется никому.