Зиглер долго молчал. Потом, негромко отозвался:

— Понял. Пойду тогда проведаю старого друга.

Комтур четвёртого капитула хлопнул фон Ланцберга по плечу и направился на выход, безмятежный, будто ему не сообщили, что всему Ордену вскоре суждено погибнуть.

Гольшанский не сказал ничего. Стоял с мёртвым лицом человека, переваривающего то, что невозможно быстро переварить.

Реакция инженеров была совершенно иной. Один из них, молодой парень, с въевшейся в ладони смазкой и выражением лица человека, который провёл годы в подвале, разрабатывая то, за что снаружи могли повесить, обернулся к Бирману. Что-то спросил вполголоса. Тот ответил тихо.

— Вы не можете так поступить! — выкрикнул блондин, и голос у него сорвался на полуслове. — Мы работали на вас! Мы вам доверяли! Вы обещали, что всё будет иначе, что мы построим что-то, а не… Вы не можете просто!..

Он не договорил. Поток слов иссяк раньше, чем закончилась ярость, и тогда он просто развернулся и побежал к выходу. Не оглядываясь, ударившись плечом о дверной косяк.

Дитрих его не остановил.

Генераторы внизу отозвались изменением тона: гул стал выше, набирая обороты, которые никто из создателей никогда не закладывал в рабочий режим.

Конрад фон Штауфен верил в этот город — не как в технологию, а как в символ. Верил в то, что запечатанные цеха таят что-то скверное, опасное и требующее изоляции. Он ошибался в этом так же последовательно, как ошибался во всём остальном, что касалось машин и их производства. Дитрих никогда и не разделял его убеждений, однако эту цельность искренне уважал: старик был неудобен именно потому, что никогда не врал ни себе, ни другим. Гранд-командор заслуживал иной смерти — достойнее той, что его настигла.

Перегрузка добралась до первой критической точки, и потолок над головой несильно вздрогнул. Где-то в глубине здания что-то лопнуло с коротким металлическим треском.

Может, с того света Конрад и простит его за то, что ученик перечеркнул всё, чему учитель посвятил жизнь. Может, взрыв хотя бы отчасти искупит поступок Дитриха: Бастион не достанется никому, и то, что Гранд-командор защищал до последнего вздоха, не послужит его врагам. Быть может, в этой симметрии скрывалось что-то, чему старик нашёл бы богословское объяснение.

Дитрих богословием не занимался. Таймер мерно отсчитывал секунды.

* * *

Дверь за спиной закрылась, и здание в тот же момент колыхнулось.

Дрожь шла снизу, из-под бетонного пола, из самих костей фундамента: долгая, низкочастотная, едва различимая ступнями. Словно что-то огромное набирало силу в глубине, перекачивая энергию с уровня на уровень. Я шагнул вперёд и почувствовал, как пол отвечает ногам лёгким жаром, таким, которому просто некуда выйти. Стены командного корпуса были насыщены металлом: арматура в бетонных плитах, трубы за облицовкой, кабель-каналы, балки перекрытий. Всё это я ощущал так же постоянно и привычно, как обычный человек ощущает ткань на коже — без усилий, всегда. И всё это стремительно нагревалось.