— Я пришёл сюда, чтобы остановить взрыв, — ответил я, перехватывая лезвие на обсидиан запястья. — Твою биографию обсудим после.

— К биографии незачем будет возвращаться, если ты не выслушаешь меня сейчас.

Он сделал шаг назад, и я тоже остановился — не потому что он попросил, а потому что почувствовал: это не манёвр. Что-то прорвалось в его интонации, что-то, что он привык держать внутри, а сейчас не видел в том нужды.

— Четыре года, — сказал Дитрих, и горечь в его голосе была настоящей, без фальши. — Четыре года я готовил этот Бастион к жизни. Не к обороне, не к доктрине — к жизни. Там, внизу, за запечатанными воротами, выживало шестьдесят восемь человек, которые числятся мёртвыми в орденских реестрах. Инженеры, механики, техники, знающие это оборудование до последнего болта — и всех их я прятал здесь всё это время.

Я слушал. Обмен ударами на секунду прекратился сам собой.

— Орден уничтожал всё, что они умели. Сжигал чертежи, изгонял мастеров, казнил тех, кто возвращался. Конрад верил в это искренне, и именно поэтому он был опасен: убеждённый человек не считает нужным проверять свои убеждения. Я видел, куда он ведёт нас. Видел это за десять лет до того, как взял маршальский жезл. Всё, что я делал, я делал ради будущего, где магия и технологии работают вместе, а не уничтожают друг друга.

Картина складывалась сама собой. Вот как именно произошла активация Бастиона — не случайный бунт фракции, а многолетняя игра одного человека, знавшего, к чему готовится. Запрятанные инженеры, параллельная структура под носом у фон Штауфена, генераторы, ждавшие своего часа. Ради того, чтобы вместо казармы и храма в центре Белой Руси однажды встала работающая промышленная база. Это была дерзость такого масштаба, что невольно вызывала что-то похожее на уважение.

— И теперь ты сам взорвёшь всё это, — бросил я.

— Потому что оно не должно достаться врагам. Ни тебе, ни белорусам, ни ливонским закостеневшим дворянам, — жёстко ответил маршал, и голос его снова стал ровным. — Фон Штернберг уже перешёл Да́угаву. Я выбирал между «никому» и «им», и ты сделал выбор за меня.

Пауза кончилась раньше, чем я успел ответить: Дитрих снова пошёл вперёд, и мы разменяли три быстрых удара. Он целился в суставы и горло, я прикрывал корпусом оборудование за спиной, принимая удары на броню. Интенсивность была уже другой — маршал больше не пытался меня убить, а я не пытался его вывести из строя, чтобы заставить отключить таймер. Если это вообще возможно.

Мы оба что-то взвешивали, продолжая биться.

Я мог бы попробоватьИмператорскую волю . Однако чувствовал, что его решимость не дрогнет. Такие вещи я научился различать давно и уверенно. В своё время мне не удалось подчинить Афанасия Уварова, Герасима Строганова и близнецов-берсерков из Гильдии Целителей. Кроме того, и это было труднее всего признать, я уже беседовал с маршалом, стоящим на гребне Бастиона, и тогда отметил про себя одну фразу, которая засела у меня в голове: «сила Ордена в его людях» . Не в вере, не в доктрине, не в технологиях и магии, а в людях. В этом наши взгляды совпадали полностью. Дитрих фон Ланцберг был человеком, которого нельзя сломить, только убедить. Я это понял ещё тогда. И таких людей я не привык хоронить без необходимости.