Он свернул за угол разливочного цеха и прижался спиной к кирпичной стене, пытаясь унять дыхание. Воздух пах окалиной, машинным маслом и горячим металлом. Где-то слева, за рядом опрокинутых тиглей, гудела печь второй смены, и оранжевое зарево пульсировало в проёме ворот, отбрасывая на стены дрожащие тени. Бриссон прислушался. Шаги. Двое, может, трое. Размеренные, неторопливые, как у людей, которые знают, что добыча никуда не денется.
Проходная была в трёхстах метрах. Охрана, турникет, сенсоры, люди. Триста метров по открытому пространству мимо складских ангаров и погрузочной площадки. Бриссон оценил расстояние и понял, что не добежит. Ему было сорок семь лет, он курил с двадцати, а последний раз бегал, по-настоящему бегал, не трусцой до работы, лет пятнадцать назад. Он был инженером-калибровщиком, специалистом по рунным контурам генераторов третьего поколения, а не бойцом. Руки, привыкшие к микрометру и паяльной лупе, тряслись так, что он не смог бы расстегнуть карман куртки.
Шаги приблизились. Бриссон оттолкнулся от стены и побежал снова, уже не прячась, не пригибаясь. Просто вперёд, к проходной, к свету. Через пять секунд он понял, что ошибся поворотом: вместо прохода между ангарами открылся тупик, заставленный бочками с охлаждающей жидкостью. Развернулся. На выходе из тупика стояли двое: силуэты на фоне жёлтого фонаря, оба в рабочих комбинезонах, и от этого спокойного, будничного вида сделалось холодно в животе.
Эдуард открыл рот и закричал. Не по-французски, хотя говорил на этом языке всю жизнь, думал на нём, писал на нём свои отчёты и технические спецификации. Слова, вырвавшиеся из горла, были на анишинаабемовин — языке бабки, которая пела ему колыбельные в детстве и научила считать до десяти, прежде чем он выучил французские числа. Проклятие. Старое, хриплое, со свистящими согласными, которых нет ни в одном европейском языке. Бриссон сам не знал, что помнит эти слова. Они выскочили откуда-то из глубины, минуя рассудок.
Первый удар пришёлся в солнечное сплетение. Второй — в висок, коротким тяжёлым предметом, обёрнутым в ткань, чтобы не оставлять характерных ран. Бриссон упал на колени, потом лицом на бетон. Мир дёрнулся и поплыл. Последнее, что он увидел, было оранжевое зарево печи, мерцающее в проёме ворот.
Двое работали быстро и без лишних слов. Подхватили тело под руки, протащили к технологическому мостику над разливочным ковшом. Ковш стоял наклонённый, с остатками расплава на стенках, и корка шлака ещё светилась тусклым красным. Младший выломал секцию перил на мостике, расшатав крепёжные болты монтировкой так, чтобы металл выглядел «уставшим», а не срезанным. Затем оба перетащили тело наверх и перекинули через край мостика. Бриссон упал на бок, перевалился через закраину ковша и застрял: верхняя половина туловища и голова ушли в ещё горячий шлак, а ноги и таз остались снаружи, повиснув на краю. Запахло палёным.