— Александр Дмитриевич, как прошел день? Много сделали на стройке?

Я повернулся к ней:

— Мы сейчас сваи забиваем. Уже две трети сделали. Совсем чуток осталось.

— Это много или мало?

— Нормально. К концу следующей недели закончим. А может и раньше.

Она улыбнулась:

— Вы такой целеустремленный. Это восхищает.

С другой стороны тут вмешалась Анна:

— Александр Дмитриевич всегда доводит дело до конца. Это одно из его лучших качеств.

Голос спокойный, но я уловил в нем легкую колкость. Она защищает территорию. Тонко, изящно, но защищает.

Елизавета посмотрела на Анну через меня, улыбнулась вежливо:

— Вы, кажется, хорошо знаете Александра Дмитриевича?

— Мы соседи с Иваном Петровичем. Часто видимся. И Александр Дмитриевич любезно консультировал меня по некоторым хозяйственным вопросам.

— Как интересно. А в Севастополе я тоже много времени проводила с Александром Дмитриевичем. Он лежал в нашем госпитале. Мы беседовали целыми часами, если не днями напролет.

Тишина. Напряжение в воздухе сгустилось так, что можно резать ножом.

Баранов, почувствовав неладное, громко сказал:

— Елизавета Петровна! Расскажите, пожалуйста, о Севастополе! Как там сейчас? Город восстанавливается?

Елизавета оторвала взгляд от Анны, повернулась к Баранову:

— Восстанавливается, Иван Петрович. Медленно, но восстанавливается. Разрушений много, конечно. Но люди не унывают. Работают, строят заново.

— А госпиталь? Еще действует?

— Да. Теперь там лечат не только военных, но и мирных жителей. Сестры милосердия продолжают служить.

Вертинский хмыкнул:

— Благородное дело. Не каждая барышня согласится работать в госпитале. Кровь, раны, крики, страшно небось.

Елизавета подняла подбородок:

— Страшно. Но необходимо. Кто-то должен помогать страждущим.

Долгорукий вмешался, как всегда насмешливо:

— Сестра милосердия. Романтично. Хотя я слышал, что некоторые барышни ехали в Севастополь не столько лечить раненых, сколько… как бы это сказать… романы заводить. С офицерами. Война, смерть рядом, чувства обостряются. Разве не так, Елизавета Петровна?

Елизавета побледнела. Пальцы сжали салфетку на коленях так, что костяшки побелели. Но голос прозвучал ровно:

— Не знаю, о ком вы говорите, Павел Сергеевич. Я занималась только своими обязанностями.

— Конечно, конечно, — Долгорукий отпил вино, насмешливо глядя на кузину. — Я не о вас лично. Так, общие рассуждения.

Я сжал челюсти, приказывая себе молчать. Подонок. Намекает, причем так, чтобы все поняли, но ничего конкретного не сказал.

Баранов нахмурился:

— Павел Сергеевич, не стоит судить о том, чего не знаете. Сестры милосердия героини. Спасли тысячи жизней.