Инженер молча сделал один размеренный шаг вперед, полностью проигнорировав направленное ему в грудь дуло, из которого уже явственно пахло озоном, и решительно поднял правую руку, сдернув рукав своей фабричной куртки до самого локтя.

— Кончай стрельбу, хозяйка. Оборудование испортишь, а нам из него еще стрелять, судя по всему, — ровно, спокойно и веско произнес Кирилл, глядя ей прямо в глаза.

В сырой темноте ночи темное клеймо на его запястье мгновенно среагировало на близость заряженного рубинового кристалла штуцера. Пульсирующая фиолетовая точка внутри выжженной шестеренки с медвежьей головой полыхнула глубоким, ровным и невероятно мощным пурпурным сиянием. Этот свет был настолько ярким и концентрированным, что на секунду озарил всё крыльцо, выхватив из темноты и растерянное, испуганное лицо Настасьи, и обгоревшие когда-то перила дома, и дрожащего на коленах Еремея.

Массивный штуцер с глухим, тяжелым стуком выпал из рук Настасьи, ударившись о деревянный настил крыльца и проскрежетав латунным затыльником по гранитным ступеням. Рубиновый кристалл под стволами мгновенно погас, его внутреннее свечение свернулось в крошечную, безвредную точку, повинуясь властному, блокирующему импульсу Кирилла. Девушка покачнулась, прижав ладони к груди, и уставилась на руку Кирилла с таким выражением лица, словно перед ней посреди ночи ожил один из гранитных памятников на усадебном кладбище предков.

— Печать… — беззвучно, одними губами выдохнула она, отступая на шаг назад, в глубь полутемной, пахнущей воском и сыростью прихожей. — Активная… Пурпурный контур высшего разряда… Но как? Как такое возможно? Владимир не мог… Он не мог отдать её чужаку по доброй воле… Она бы выжгла тебя, твоя кровь должна была закипеть! У тебя же в жилах нет ни капли дворянской маны, я вижу это, я чувствую контур! У тебя маленький источник! Ты как ребёнок по развитию!

— Матушка Настасья Львовна, — подал голос с земли Еремей, утирая слезы здоровой рукой и шмыгая носом. — Истинный крест кладу, пред иконами Императора отвечу — сам Владимир Михайлович, умирая в ложбине от ран, печать ему передал. Перед кодексом чести и перед небом волю свою последнюю изрек. Сказал, лучше этот чужак с инженерными мозгами делом и заводами править будет, чем граф Воронцов наши патенты заберет да по миру нас пустит. Печать его сама выбрала, матушка. Привязалась к плоти, резервуар внутри открыла, не выжгла ни волоска. Он теперь — законный глава Кольцовых. По закону Империи, крови и Канцелярии.

Настасья медленно, словно сквозь тяжелый сон, переводила взгляд с Еремея на Кирилла, и на ее бледном, испачканном смазкой лице отражалась такая бешеная, лихорадочная работа мысли, что инженер почти физически почувствовал, как в её голове с треском рушатся вековые устои сословной логики и дворянского воспитания.