Я неохотно поворачиваюсь к Ирене, но ее взгляд прикован к чему-то далекому. К чему-то такому, чего я никак не могу увидеть. К ее божеству? Ее Скорби?

Подобно выдоху, напряжение покидает комнату. Жара спадает. Кажется, даже пламя в очаге становится меньше, и все присутствующие обмякают. У меня такое чувство, будто некое присутствие покинуло это место, и теперь мы здесь одни, мы — смертные. Сестры моргают, переглядываясь друг с другом, с выражениями полного и абсолютного благоговения на лицах. Словно все они узрели видение Рая и теперь знают, что он реален.

Ирена поворачивается ко мне, кладя руку мне на плечо. Она должна понимать, как пугающе звучат сестры во время молитвы, как они выглядят. Это поклонение меньше похоже на церковную службу и больше — на бред одержимых, но я ничего не говорю. Мне нужно сваливать отсюда к чертовой матери после ужина. Действительно ли мне так нужно спать в этой прекрасной мягкой постели? Действительно ли я этогохочу ?

— Давайте поедим, — говорит одна из сестер.

— Давайте поедим, — произносит другая, а затем еще одна. Словно мягкая волна, словно первый теплый румянец весны, их голоса возвышаются в своей нежности: — Давайте поедим.

Только сейчас я замечаю, что стол уже накрыт. Здесь есть хлеб, сыр, странное мясо и еще более странные фрукты. Несмотря на остаточную тревогу, мой желудок сводит не от страха, а от голода.

— Давайте поедим, — говорит Ирена, пожимая мое плечо, прежде чем наполнить свою тарелку предложенными угощениями.

Я молчу. Сказать нечего, и я не уверена, что смогла бы заговорить, даже если бы захотела. Все это слишком жутко, слишком нереально, почти как во сне. Уж лучше я набью желудок, а потом обдумаю все это в кабине корабля, который знаю слишком хорошо: каждый его изгиб и угол, лязг, с которым мои ботинки ступают по рифленым металлическим полам, мурлыканье ее двигателя при входе в атмосферу, ее тихий дрейф между звездами. Я знаю ее как подругу, как любовницу, как продолжение моего собственного тела.

Я знаю, как выглядит кровь, пачкающая ее стены. Я знаю, как это выглядит, когда череп разлетается о внутреннюю обшивку, я знаю, как выглядит раздавленный мозг, я знаю, как звучит человек, когда он умирает.

— Попробуйте хлеб, — предлагает Ирена, забирая мою тарелку и обслуживая меня так, словно я ребенок или она моя служанка. Я не возражаю. Думаю, она хочет позаботиться обо мне или помочь мне расслабиться. Может быть, она понимает, что мне не понравилось поклонение. Она накладывает мне хлеб, ломоть какого-то блестящего красного мяса и ломтики белого фрукта, от которого исходит яркий, спелый аромат. Из большого кувшина она наливает что-то горячее и дымящееся, приправленное специями.