Это из-за высоты, убеждаю я себя. Из-за усталости и голода.

Я сажусь рядом с Иреной. Сестра Кейденс, которая приветствовала нас ранее, сидит среди остальных сестер. Есть ли здесь лидер? Словно по команде, сидящие сестры протягивают руки, сжимая ладони соседок. И тут я вспоминаю, конечно же. Их божество.Скорбь.

Он здесь лидер.

Здесь, на самых задворках космоса, на планете, которая в остальном необитаема, эти женщины могли бы делать все, что им заблагорассудится. Они живут в мире. Они сами заботятся о себе. Они кажутся абсолютно счастливыми. Обжигающее пламя эмоций опаляет мне горло от осознания того, что эти женщины, самодостаточные и умные, все еще хранят верностьбожествумужского пола.

Сестры начинают молиться.

Я сжимаю руку Ирены с чуть большим напряжением, чем стоило бы. С другой стороны женщина с длинными седыми волосами держит мою руку в своей, пока ее голос и голоса остальных сливаются в песнопении.

Я напрягаюсь от этого звука. Я не привыкла к молитвам и не люблю их. Я слышала гимны только в похоронных бюро. Я обращалась к так называемому «Богу» только в моменты глубочайшего отчаяния, когда вселенная, казалось, была готова забыть обо мне и позволить провалиться сквозь трещины в какую-то бездонную пустоту внизу. Но он так и не сделал ничего, чтобы мне помочь.

Я не могу участвовать в молитве. Я не знаю слов. Я позволяю молитве омывать меня, пока ее темп ускоряется. Голоса сестер становятся глубже, громче.

Я оглядываюсь со смутным чувством дискомфорта. Глаза каждой женщины крепко зажмурены, губы движутся в такт, в уголках ртов у некоторых выступила слюна. Эти женщины молоды и стары, хрупки и полны здоровья, некоторые прекрасны, другие не очень, и все они объединены этим единственным действом.

Кажется, что поклонение длится вечность.

Отблески огня пляшут.

Снаружи трапезной тьма заполняет окна. Мне начинает казаться, что здесь тесно, жарко, слишком душно, пока давление в груди не становится невыносимым.

Я не могу дышать.

Я уже готова отпустить руку Ирены, вырваться из этого неразрывного круга и пробраться наружу, чтобы отчаянно глотнуть свежего прохладного воздуха, как вдруг песнопение становится сбивчивым. Неистовым. Слова больше не произносятся в унисон. Некоторые сестры бормочут словно сами себе, опустив подбородки на грудь. Кто-то повышает голос, почти переходя на визг в этой густой духоте. Другие теперь молчат, и по их искаженным лицам текут слезы. Это какофония. Диссонирующая слуховая свалка, тошнотворная в своей суматохе, в том, как эти женщины, кажется, охвачены ею, бьются в конвульсиях, хватаются за лица и животы, рвут на себе волосы.