Стряпчий все понял. Гениальная в своей наглости комбинация: казна получает деньги здесь и сейчас, министр — красивый отчет о решении застарелой проблемы, а князь — здание за треть цены.

Подойдя к окну, за которым шумел осенний Петербург, Оболенский снова ощутил пьянящее чувство власти, холодного, трезвого контроля. Вернулся азарт игрока, просчитавшего партию на десять ходов вперед. Собственная хитрость восхищала и одновременно вызывала легкое отвращение: он, князь, вынужден копаться в бумагах, выбивать долги, манипулировать мелкими чиновниками. И все из-за какого-то мальчишки-ювелира.

«Надо же, — пронеслось у него в голове, — этот оборванец заставляет меня работать больше, чем служба в гвардии». Эта мысль одновременно и злила, и подстегивала. Его вложения в Григория уже были запредельны, но тем слаще будет победа. Вручив мальчишке ключи от здания на Невском, он исполнит приказ императрицы — и при этом наденет на Григория такой долговой ошейник, который невозможно снять.

Князь вернулся к столу, где лежали документы Елисеева. Завтрашний день станет кульминацией этой бюрократической битвы. Он должен победить, чтобы доказать, что достоин того чуда, которое, как он надеялся, скоро получит.

— Давить, — прошептал он, и в голосе прозвучало хищное предвкушение. — Давить и не оставлять шансов.

Для встречи Оболенский выбрал ресторан «Talon» — тихий, обитый темным дубом кабинет на втором этаже, пахнущий дорогими сигарами, кожей и властью. Хотя территория и считалась нейтральной, правила здесь устанавливал тот, кто чувствовал себя хозяином. И сегодня им был князь.

Прибыв первым, он заказал бутылку охлажденного шампанского и сел в кресло у камина, где тихо потрескивали дрова. Он был спокоен. Капкан взведен, приманка разложена. Оставалось лишь дождаться зверя.

Купец Афанасий Прохорович Елисеев вошел ровно в назначенное время. Кряжистый, бородатый, в добротном суконном кафтане, он двигался с основательностью предков-старообрядцев, строивших свои скиты в глухих лесах. Его глубоко посаженные глаза выражали тяжелую усталость загнанного в угол человека. Утреннее предписание он получил. Он знал, что дела плохи, но еще не догадывался, насколько именно.

— Доброго дня, князь, — Елисеев поклонился, но без тени раболепия. — Вы желали меня видеть.

— Прошу, Афанасий Прохорович, присаживайтесь, — жестом указал Оболенский на второе кресло. — Выпьем шампанского. День сегодня холодный.

— Не пью, — коротко отрезал купец, садясь. — Благодарю покорно.

— Как вам будет угодно. — Князь не обиделся и налил себе полный бокал. — Я позвал вас, дорогой мой, не ради праздности. Дошли до меня слухи о ваших… затруднениях. Искренне сочувствую. Тяжелые времена настали для русского купечества. Этот корсиканец, будь он проклят, всем нам кровь испортил.