Я тер латунь, и она начала тускло блестеть, отражая скудный свет из окна.
Все они — и этот пьяный, несчастный Поликарпов, и те, кто живет там, за стенами этого сарая — работают вслепую. Их мир ограничен возможностями их собственного зрения. Они могут быть талантливы, у них могут быть твердые руки, но они не видят микромир. Они не видят микротрещин, не могут контролировать чистоту сплава, не способны нанести узор с микронной точностью.
А я могу.
Мне не нужны огромные ресурсы. Мне нужен всего один инструмент, который расширит мои чувства, даст мне преимущество, которое никто из них не сможет ни понять, ни скопировать. Мне нужна идеальная оптика.
Эта мысль стала центром моего нового мира. Не просто «лупа». А прецизионный оптический инструмент. Создать его здесь, из мусора, будет невероятно сложно. Но возможно. И это будет мой первый шаг.
Я закончил чистить латунь. Она тускло блестела. Поликарпов, не оборачиваясь, промычал:
— Положи на верстак. Спи. Завтра работы много.
Он врал. Работы не было. И он это знал. Но я молча кивнул и пошел в свой угол, на тюфяк, набитый прелой соломой.
Я закрыл глаза. В моей голове, в моей собственной, недоступной ни одному тирану лаборатории, уже начиналась работа. Я перебирал в памяти формулы линз, вспоминал законы оптики, конструировал из мусора и обломков свой первый станок.
Я собирался заставить этот тусклый мир сиять. Хотят они того или нет.
Глава 2
Ночь прошла в тяжелой полудреме, где обрывки воспоминаний о моей стерильной лаборатории смешивались с запахом прелой соломы и болью в избитых ребрах. Пробуждение было резким и бесцеремонным. Поликарпов, судя по всему, мучился с похмелья. Он сипел, и от этого его голос был еще гаже.
— Эй, щенок! Живо в лавку! Табаку мне и хлеба. Да не беги, ноги переломаешь, дармоед.
Он швырнул мне на земляной пол несколько мятых медных монет. Я подобрал их, чувствуя на себе его раздраженный взгляд. Это был мой первый выход во внешний мир, и я цеплялся за него, как утопающий за соломинку. Любая информация была сейчас на вес золота.
Дверь сарая со скрипом отворилась, и я шагнул наружу. В нос ударила смесь запахов, резких, незнакомых, первобытных: кислый дух щей из ближайшего трактира, конский навоз, сырость от Невы. Улица была вымощена разбитой брусчаткой, в выбоинах стояла грязная вода. Проехал извозчик, обдав меня брызгами из-под колес. Я отскочил, прижимая к груди драгоценные медяки.
Все было не так, как в книгах и исторических фильмах. Не было блестящих гвардейцев, не было нарядных дам. Были люди с серыми, усталыми лицами. Мужики в рваных армяках, бабы в темных платках. Даже офицер, прошедший мимо, был в потертом, запыленном мундире. Я шел и впитывал, сканировал, анализировал. Порт, видневшийся в конце улицы, выглядел замершим, парализованным. Несколько кораблей стояли у причалов, но на них не было видно ни движения, ни суеты.