— Прохор, — сказал я. — Возьми одну монету. Сбегай в трактир, принеси горячих пирогов и сбитня. На всех. Сегодня… — я запнулся, — есть повод.
Мальчишка метнулся к столу, с опаской взял золотой, словно тот был раскаленным, и его лицо озарилось восторгом.
— А вы, господа, — я повернулся к гвардейцам, — составьте ему компанию. Проследите, чтобы мальчишку не обидели по дороге. Ночь темная.
Федот нахмурился, собираясь возразить про приказ князя, но я его опередил.
— Я никуда не денусь. А ужинать в одиночестве не намерен.
Он посмотрел на Гаврилу, тот едва заметно пожал плечами. Простое человеческое желание согреться и поесть горячего пересилило. Они молча вышли вслед за Прошкой.
Мне нужно было остаться одному. Хотя бы на полчаса.
Едва их шаги затихли на лестнице, я взяв тонкий нож для правки перьев, осторожно, один за другим, срезал сургучные печати и развернул плотную обертку.
Внутри оказалась пачка писем, перевязанных простой шелковой лентой василькового цвета. Лента беззвучно соскользнула под моими пальцами. Верхний лист — тонкая, почти прозрачная бумага с едва заметным голубым отливом и убористым, уверенным женским почерком.
Первая же строка развернутого письма заставила меня открыть рот.
«Мой дорогой сын, мой Александр…»
Всё. Мир сузился до этих нескольких слов. Я осторожно сел на стул, не сводя взгляда с этих букв. Передо мной были не «документы для лучшего понимания заказа». Передо мной была личная, сокровенная переписка. Диалог матери с сыном, императрицы с императором. Мне в руки дали ключ к душам, страхам, надеждам и конфликтам двух самых могущественных людей этой огромной страны.
Глава 20
Подрагивая в желтом пламени оплывшего огарка, тени поглаживали письма. Я перебрал их, не вчитываясь, просматривая по диагонали. По сути, я читал не слова — я вслушивался в тишину между ними. В этом безмолвном поединке Мария Федоровна писала о долге и милосердии, а он отвечал о славе и силе. Два крыла одного орла, тянущие в разные стороны и грозящие разорвать империю надвое. Именно в этом трагическом разломе, в глухом непонимании двух самых близких людей, я и нащупал стержень будущего подарка. Эдакого моста, символа, понятного им обоим.
Твердость и изменчивость. Несокрушимая воля правителя и живая, способная к состраданию душа. Два начала, слитые в одном камне.
Два начала… Вот оно. Я отложил письма. Внутри уже разгорался знакомый огонек. Работа началась.
— Барин, стынет ведь…
Голос Прошки выдернул меня из дум. Возникнув из полумрака, он держал в руках дымящийся жбан со сбитнем и сверток, источавший такой густой дух печеного теста и пряного мяса, что у меня свело скулы. За его спиной маячили Федот и Гаврила. На их непроницаемых лицах, впрочем, ясно читалось: «Откажешься, сами сьедим».