— К вашим услугам, — я слегка поклонился.

— Мое имя Лопухин. Я статс-секретарь Ее Императорского Величества. Прибыл по ее поручению.

Он кивнул лакею. Тот подошел, поставил ларец на единственный свободный угол стола и тут же испарился, словно его и не было.

— Ее Величество осведомлена о ваших трудах по обустройству мастерской, — продолжил Лопухин. — Она также понимает, что столь благое начинание требует немалых средств, коими вы, по некоторым сведениям, стеснены.

Он говорил так, будто зачитывал меморандум. Нужно научить это тело держать себя в руках, так как мне кажется на щеках пролезла краснота.

Стеснен. Какое деликатное слово для описания моей ситуации. Она знала и следила.

— Ввиду этого, — Лопухин подошел и с тихим щелчком открыл ларец. На темном бархате внутри лежали два предмета: пухлый, туго набитый кошель и большой пакет из плотной бумаги, скрепленный несколькими сургучными печатями. — Ее Императорское Величество шлет вам сие в знак своего расположения и в благодарность за службу. Этот кошель, — он извлек его и с глухим стуком положил на стол, — является авансом. Ее Величество надеется, что он позволит вам завершить начатое, не отвлекаясь на мысли о суетном.

Затем он взял пакет.

— А здесь, — его голос стал чуть тише, — бумаги, обещанные вам в Гатчине. Они должны помочь вам лучше уразуметь суть будущего заказа.

Протянув руку, я взял тяжелый, плотный пакет. Сургучные печати с личным вензелем императрицы словно обжигали пальцы. Мой взгляд метался от кошеля, решавшего все мои текущие проблемы, к этому пакету.

Исполнив поручение, Лопухин сдержанно поклонился и направился к выходу, оставив меня наедине с ларцом. Его миссия была завершена. Почти.

Статс-секретарь уже скрылся в темном проеме лестницы, но напоследок он обронил фразу.

— … за сохранность этих бумаг вы отвечаете головой.

Он констатировал факт, как констатируют время восхода солнца или глубину Невы. Скрипнула входная дверь, отрезая нас от ночного города. Передо мной две моих судьбы.

Одна — в тяжелом кожаном кошеле. Развязав его, я высыпал на доски золото, и оно покатилось с глухим музыкальным звоном. Новые, нетронутые червонцы. Каждый —цена завершения моей стройки и спокойного сна на ближайшие месяцы. Спасение.

Рядом лежал пакет. Моя вторая судьба. Отложив монеты, я снова взял его в руки. Дорогая, плотная бумага, пять алых сургучных печатей. Палец сам скользнул по четкому оттиску императорского вензеля. Эдакое предупреждение о том, что я собираюсь ступить на землю, с которой нет возврата.

Прошка сидел не шевелясь и смотрел на меня огромными, испуганными глазами. Даже Федот и Гаврила, переступили с ноги на ногу — на смену их скучающему равнодушию пришло любопытство.