«Нет… опять… мастер… не надо…».
Я испытывал нечто невообразимое. Я, человек, полвека не знавший страха перед кем-либо, вдруг почувствовал этот первобытный трепет раба перед хозяином. И это вызывало не сочувствие. Это вызывало злость. Раздражение на эту жалкую эмоцию, которая загрязняла чистоту моего сознания. Я пытался подавить ее, оттолкнуть, как отталкивают навязчивого попрошайку, но она лезла и лезла, подкрепленная чужой, такой реальной болью в ребрах, вкусом крови на разбитых губах. Запах перегара, пота и сырой земли…
Тьфу!
Я тонул в чужих страданиях, и самым страшным было то, что мое тело — это слабое, дрожащее тело — считало этот страх своим.
Я попытался взять контроль, закричать своим голосом, но из горла вырвался жалобный хрип, который я с отвращением не узнал.
Глава 1
Удар. Несильный, скорее тычок тяжелым сапогом в бок, но он стал тем самым камертоном, который настроил хаос в моей голове на одну-единственную, пронзительную ноту — реальность. Боль была настоящей. Острой, рваной, отдающейся в каждом ребре. Она оборвала ментальный полет и швырнула мое сознание в эпицентр чужой агонии, окончательно сшивая меня с этим дрожащим телом. Я, Анатолий Звягинцев, был здесь. Где бы это «здесь» ни находилось.
Фигура надо мной обрела четкость. Грузный мужик лет сорока, с одутловатым, нездорового цвета лицом, заросший щетиной. От него несло перегаром и потом. Руки, черные от сажи, но с удивительно чистыми, почти выскобленными ногтями — профессиональная привычка того, кто работает с мелкими деталями. Он снова замахнулся, и я инстинктивно вжал голову в плечи. Инстинктивно!
Да как же бесит этот малой!
Я, который смотрел в глаза арабским шейхам и уральским авторитетам, торгуясь за камни стоимостью в годовой бюджет маленькой страны. Этот рефлекс был не моим. Он принадлежал мальчишке, в чьей шкуре я оказался. И вместе с рефлексом из глубин чужой памяти всплыло слово, липкое от страха и горечи:
«Дядька…».
Этот человек был семьей. Тро- или четвероюродным дядей, единственным, кто забрал сироту Гришку после смерти родителей. И это знание превращало тупую злобу в настоящее предательство. От этого осознания к страху примешалась волна унизительной злости.
Я заставил себя разлепить веки и посмотреть ему в глаза. Это была первая моя победа в этом новом мире. Глаза у него были маленькие, свиные, заплывшие жиром и замутненные алкоголем. В них не было осмысленной жестокости садиста — эдакая тупая, бытовая злоба человека, которого жизнь загнала в угол.
Инстинкт ученого, привыкшего анализировать и давать точные формулировки, сработал раньше, чем я успел его остановить. Превозмогая боль в груди, я прохрипел, и голос, сорвавшийся с губ, был чужим, тонким, мальчишеским: