Нарушение всех законов природы. Камень, рожденный из грязного булыжника, жил своей жизнью. Он ловил тусклый свет из окна кабинета и швырял его обратно десятками острых, как иглы, радужных осколков. Огонь. Белый, холодный, яростный огонь, заключенный в идеальную геометрию. Ничего подобного Оболенский, видевший сокровища европейских дворов, не встречал.
В памяти всплыл вчерашний шок, когда мальчишка объяснил, как это сделано: «Я запер в нем свет». Построил для света лабиринт без выхода. Вчера, слушая это, князь ощутил суеверный трепет. Сегодня, держа в руках купчую, он чувствовал совсем иное: он владелец уникальной технологии. Владелец самого гения.
Он перевел взгляд на купчую. Мастерская, которую он подарил; инструменты, стоившие целое состояние; а теперь — этот дворец на Невском проспекте. Григорий становился самым дорогим и самым рискованным проектом в его жизни. И самым прибыльным.
И тут Оболенского пронзила мысль. Мальчишка перестал быть его «активом». Не диковинной игрушкой, не проектом. Он становился партнером. Неравным, зависимым, но партнером. Тем, без которого вся эта затея не имела ровным счетом никакого смысла. Он, князь Оболенский, теперь напрямую зависел от гения безродного сироты.
Эта мысль заставила кровь бежать быстрее. У Обеленского была слабость — азарт.
Он усмехнулся, любуясь игрой огня в бриллианте. Да, он вложил в этого мальчишку целое состояние. Но именно он, Оболенский, вытащил его из грязного сарая, дал ему лучшие материалы и возможность творить. Именно он, рискуя репутацией, представил его дар императрице. Он был его создателем. Демиургом. И как бы высоко ни взлетел этот гений, он всегда будет помнить, кто дал ему крылья. А значит, тонкая, невидимая нить контроля всегда останется в его, княжеских, руках.
Он поднял бокал.
— За нас, Григорий, — тихо произнес он в пустоту кабинета. — За наше блестящее будущее.
Вино показалось ему особенно терпким и сладким.
Конец интерлюдии.
Глава 19
Октябрь 1807 г.
Ветер с Невы лип к лицу и забивался под воротник сюртука. Свою тоскливую песню он пел в щелях строительных лесов, оплетавших громадину на углу Невского и Большой Морской. Скелет, недоеденный хищником-разорением, — вот чем было это здание. Заколоченные окна, как слепые глазницы, смотрели на бурлящий проспект с немым укором. Вдыхая этот воздух, пропитанный запахом сырой извести и свежеструганной древесины, я видел чистый холст.
— Любуешься своим новым поместьем? — прозвучавший за спиной голос князя Оболенского, пропитанный иронией. Элегантно опираясь на трость, он стоял, и его безупречный вид оскорблял окружающую разруху. Уголки губ князя чуть дрогнули в усмешке — так усмехается человек, наслаждающийся видом поверженного противника.