Он протянул мне сложенный вчетверо лист плотной бумаги.

— Вот, мастер Григорий. Твоя крепость.

Я принял документ — шершавая и холодная на ощупь гербовая бумага. Развернув, пробежал глазами витиеватый текст купчей. Внизу — размашистый, летящий росчерк князя, а под ним — другая подпись, выведенная коряво, с таким нажимом, словно человек не писал, а врезал свое имя в бумагу.

— Станки, инструменты и твоя свобода — плата за перстень, — небрежно бросил Оболенский, поворачивая руку так, чтобы тусклый свет поймал огненную вспышку бриллианта. — Считай, мы в расчете.

Мы в расчете. Конечно. Глядя на купчую, где вместо фамилии значилось лишь «мастер Григорий», я испытывал странное ощущение, двоякое. Его трудно описать, вроде и благодарен князю, а вроде бы и в не особо то и есть за что, отплатил свое.

— Я вам обязан, ваше сиятельство, — произнес я, складывая бумагу.

Я обернулся к Прошке, мальчишке, которого велел взять с собой. Тот застыл поодаль, переводя испуганный взгляд с меня на огромное здание.

— Прохор, — позвал я мальчишку. — С этой минуты ты у меня на службе. Мой первый помощник. Будешь бегать по поручениям, держать ухо востро и докладывать мне обо всем, что творится в городе. Жалованье — три рубля в месяц, плюс стол и кров. Согласен?

Прошка судорожно сглотнул. Три рубля! Заморгав, он бросил взгляд на князя, будто ища разрешения, однако тут же решительно шагнул ко мне.

— Согласен, барин! Служить буду!

Наблюдавший за этой сценой Оболенский издал тихий смешок. Моя попытка утвердить власть его, очевидно, позабавила. Широким, театральным жестом он обвел здание.

— Вы же не против? — я улыбнулся князю.

— Что ж, похвально. Разрешаю. И, дабы показать свое расположение… — Он кивнул двум своим людям, стоявшим у кареты. — Федот, Гаврила. Подойдите. С сего дня вы приставлены к мастеру. Будете оберегать его от завистников и прочего сброда. Талант — вещь хрупкая, его нужно холить и лелеять.

Два широкоплечих гвардейца, с одинаково непроницаемыми лицами, встали по бокам от меня. Охрана? Или стены моей новой, невидимой тюрьмы. Два вежливых надзирателя, приставленных следить за каждым моим шагом. В любом случае, они будут полезны, пока я не развернусь.

— Вы слишком добры, князь, — произнес я. — Хотите загнать меня в долги? Ваша забота не знает границ.

Довольный тем, что последнее слово осталось за ним, Оболенский хмыкнул.

— Обустраивайся, мастер.

Князь развернулся и проследовал к карете. Спустя мгновение цокот копыт стих вдали, оставив меня одного перед фасадом моего нового дома. Одного — если не считать моего первого работника и двух молчаливых теней за спиной. Взгляд мой устремился вверх, к заколоченным окнам.