Но Вдовствующая Императрица была не одна.
У центрального окна, в контражуре, спиной к ослепительному свету, стоял мужчина. Высокий, стройный, в простом темно-зеленом военном сюртуке без эполет и орденов. Он держал тонкую фарфоровую чашку и молча смотрел на меня. Лицо в тени казалось неживым, высеченным из слоновой кости, но я узнал его мгновенно. По высокому, чистому лбу. По характерной линии упрямого подбородка. По той ауре абсолютной, врожденной власти, которая заполняла собой все пространство, заставляя даже солнечный свет казаться лишь частью его свиты.
Император Александр I.
Глава 24
Фигура у окна притягивала взгляд. Император. Руки сами сжимались в кулаки, ноги подгибались — хотелось врасти в ковер, стать незаметным. Гришка. Отвести бы взгляд, но он сам соскользнул на каминные часы.
Бреге. Золотой корпус с гильошем, эмалевый циферблат. Такие стоят как половина Невского проспекта. Звягинцев.
Да что ж за рефлексы у этого тела?
Сделав шаг вперед, я поклонился — заскрипели новые сапоги. Ладонь, сжимавшая палисандровый ларец, из ледяной и влажной стала сухой. Страх испарился, вытесненный профессионализмом. Я на работе.
— Ваше Императорское Величество, — голос прозвучал с хрипотцой. Повернувшись к окну, я повторил: — Ваше Императорское Величество. Позвольте представить вам итог моих размышлений.
Ларец лег на стол, и щелчок замка прозвучал в тишине неприлично громко. Внутри, на черном бархате, покоилась тяжелая, монолитная печать. Едва я взял ее, холод металла привел мысли в идеальный порядок.
— Я думал о двойственной доле правителя, — начал я. Формально обращаясь к Марии Фёдоровне, каждое слово я нацеливал на темный силуэт у окна.
Подойдя к окну, я подставил камень под чистый, беспощадный дневной свет.
— При свете дня Государь — Строитель. Его удел — творить мир, даровать законы. — Я повернул печать. — И камень вторит ему. Он зелен, как надежда. А золотая нить — лишь напоминание о том, что даже самый прочный мир построен на залеченных ранах прошлого.
Александр вышел из тени, его лицо было хорошо видно. Непроницаемое. Он смотрел на резьбу с холодным вниманием коллекционера, оценивающего очередной артефакт, — анализировал.
— Но мир хрупок, — продолжил я, отходя к камину, где в бронзовом канделябре плясало пламя. — И тогда правитель откладывает перо и берет в руки меч.
В дрожащий свет свечи я внес печать.
И камень закричал.
Зелень умерла, сменившись густым, багровым огнем. Сцена мира обратилась в сцену войны. Золотая нить стала кровавым шрамом.
В кабинете воцарилась тишина. Мария Фёдоровна смотрела на чудо с тихим восторгом — свою аллегорию она получила. Однако я еще не закончил.