Медленно повернувшись к Императору, я вновь склонил голову.

— Ваше Императорское Величество, — заставил я голос звучать твердо. — Этот уральский самоцвет уникален. Прежде он не имел имени. Я осмелился… дать ему имя, в честь того, кто ныне ведет Империю. Я назвал его… «александрит».

Я создал новый минералогический вид и присвоил ему высшую пробу — имя Императора. Это была огранка не кристалла, а самой Истории. Да простят меня финский минеролог, открывший его и племянник нынешнего царя, в честь которого был назван он в моем времени.

Император замер. Фарфоровая чашка в его пальцах звякнула о блюдце. Медленно, с почти неслышным стуком, он поставил ее на подоконник. Маска холодного самообладания сползла, и на мгновение под ней проступило удивление. В его взгляде было какое-то восхищение, будто он смотрел на единственного человека, который понял его без слов.

Он подошел к столу и протянул руку. Я вложил печать в его ладонь. Он не смотрел на камень — он смотрел на меня.

— Это… — он начал и осекся, подбирая слова. В его голосе зазвучали почти человеческие нотки. — Это дерзко, мастер. Невероятно дерзко. Вы заглянули туда, куда не принято заглядывать.

Он повертел печать, наблюдая за игрой цвета.

— Вы говорите о двойственности… — задумчиво произнес он, больше для себя, чем для нас. — Вы правы. Иногда приходится платить кровью за право строить.

Подняв на меня потеплевшие глаза, он сказал:

— Вы не ювелир, мастер. Вы — философ, который научился говорить на языке камней.

Уголки его губ тронула улыбка. Не снисходительная улыбка монарха, а какая-то улыбка уважения.

Мария Фёдоровна наблюдала за этой сценой с незамутненным счастьем на лице.

Я же, глядя на Императора, ощущал тяжесть. Я пробил брешь в его броне. Неужели получилось?

Не выпуская печать из рук, император, ощупывал пальцами поверхность, будто пытаясь изучить скрытую внутри механику, несколько раз нажав на потайную кнопку. Маслянистый щелчок идеальной подгонки интересовал его больше, чем игра света.

— Ваше умение работать столь тонко, — произнес он задумчиво, — навело меня на мысль. Есть одна государственная задача.

Положив печать на стол, он внимательно посмотрел на меня.

— Нашу казну, мастер, точит червь. Фальшивые ассигнации. Они текут в Россию рекой, подрывая доверие к слову Государя. Каждый такой рубль — это гвоздь в гроб нашей экономики.

Он смотрел прямо, без эмоций. О, я прекрасно знал, о чем речь. В моем мире это называлось финансовой войной.

— Решение мне подсказали, — продолжил он, — в Париже, в мастерской часовщика Бреге. Мне говорят, что там есть станок для нанесения гильоша.