Сперанский усмехнулся, закрывая табакерку с сухим щелчком.

— Расчет, избегающий лишней работы… — задумчиво повторил он. — Это, молодой человек, и есть основа любого здравого управления.

Он говорил так, словно мы с ним были одни, словно влиятельный член Синода был деталью интерьера.

— Я много думаю об организации промышленности в России, — продолжил он, пряча табакерку. — Нам не хватает не столько рук или природных богатств, сколько именно этого — здравого понимания вещей. Мы пытаемся строить корабли дедовскими методами и лить пушки на глазок. А вы, как я погляжу, предпочитаете точность. Это… похвально. И очень своевременно.

Он посмотрел на меня с азартом ученого, нашедшего живое подтверждение своей теории.

— Кстати, — бросил он так небрежно, словно речь шла о погоде, — когда закончите с обустройством на Невском — я знаю, там кипит работа, — дайте мне знать. Интересно взглянуть, как вы все устроите — на саму мастерскую, на ваши станки, на процесс. Мне кажется, нам будет о чем поговорить.

Глядя на Сперанского, я невольно задумался о том, что я в принципе знаю об этом человеке. Сын простого сельского священника, взлетевший на самую вершину власти благодаря одному лишь своему гению. Архитектор невидимой империи законов и указов. Человек, который попытается пересобрать всю эту громоздкую, проржавевшую государственную машину, заменить косность системой. Вся его судьба — и триумфальный взлет, и будущее падение, и ссылка, когда его, словно отработанный инструмент, выбросят на обочину истории, — пронеслась передо мной.

И вот этот титан стоял здесь и говорил со мной о станках. Об организации процесса. О системе. Единственный из всех, кто говорил со мной на моем языке. Оболенский видел во мне диковинку, курицу, несущую золотые яйца. Феофилакт — заблудшую душу или опасного еретика, которого нужно либо подчинить, либо уничтожить. А Сперанский увидел во мне мастера. Заглянул под капот моей мастерской и оценил мощность двигателя, а не блеск кузова.

Это было вежливое приглашение, я бы даже сказал больше — сигнал. Вызов на совершенно новый уровень. Я-то мечтал построить свою маленькую крепость на Невском и творить в тишине, а мне только что намекнули на большее. Меня, безродного мастера, приглашали стать винтиком, возможно, даже важным узлом в его грандиозном механизме реформ — уж я понимаю масштаб личности, который не всякому говорит о том, что хотел бы осмотреть его работу.

Кожу обжег тяжелый, пристальный взгляд Феофилакта. Архимандрит пытался запереть меня в узкую клетку веры и смирения, убедить, что мой единственный путь — служение через Оболенского. Однако Сперанский одним небрежным предложением распахнул передо мной дверь в мир невероятно огромный и перспективный. В глазах Феофилакта моя ценность только что взлетела до небес.