Картина вырисовывалась безрадостная. Я был заперт в поврежденном, слабом теле, во враждебной среде, в полной власти непредсказуемого и жестокого родственника. Старый Анатолий Звягинцев, которого уважали министры и благоволили богачи, умер. Остался только Гришка, безымянный сирота. И это нужно было принять. Не смириться, а именно принять как стартовые условия задачи на выживание.

Жестокий удар ногой в бок сработал лучше любого дефибриллятора. Боль была настолько реальной, настолько физиологически точной, что оборвала остатки ментального хаоса. Сознание, болтавшееся между двумя личностями, намертво сцепилось с этим чужим, избитым телом. Теперь сомнений не было. Я был здесь. Я был им.

Он снова меня ударил?

Прибью гада!

Фигура надо мной обрела четкость.

— Вставай, дармоед! — проревел он. — Работы нет, а тебя, оглоеда, кормить надо!

Он пнул меня еще раз, уже без ярости, а как-то по-хозяйски, привычно. Правда тут я уже увернулся.

— Тащи уголь! — донесся следующий приказ.

Я попытался поднять мешок. Тело не подчинилось. Руки, привыкшие к микрохирургии, не держали вес, а в ребрах закололо так, что потемнело в глазах. Кое-как, волоком, я подтащил уголь к горну.

— Раздувай!

Я опустился на колени и принялся работать мехами. Едкий, горький дым ударил в нос и в горло. Легкие сжались в спазме. Меня пробил мучительный, разрывающий кашель. Каждый кашлевой толчок отдавался новой вспышкой боли.

Наконец, угли в горне начали тлеть. Я отполз в сторону. Поликарпов, который все это время наблюдал за мной с мрачным удовлетворением, отломил от каравая черствую, как камень, корку хлеба и швырнул ее мне.

— Жри, — бросил он.

Я поймал ее на лету. И в этот момент я ощутил всю глубину своего падения. Я сидел на грязном земляном полу и жадно, как дикий зверь, впивался зубами в черствый хлеб, прячась в самом темном углу.

Я доел хлеб до последней крошки. И вместе с последним проглоченным куском эмоции отступили. Нужно начинать работать с тем, что есть.

Я взял со стола тусклый, поцарапанный кусок латуни, который Поликарпов велел чистить. Эта монотонная, тупая работа стала моей медитацией. Руки двигались, а мозг, наконец, освободившись от шока, начал систематизировать данные.

Итак, факт номер один: я в прошлом. Точка. Судя по общей атмосфере это явно не 20–21 век. Да и память реципиента говорит о том, что это где-то 17–18 век. Пути назад, скорее всего, нет. Это — аксиома.

Факт номер два: мое тело — пассив. Истощено, травмировано. Любое неосторожное движение может его доломать. Требуется срочная, но скрытая реабилитация.