В принципе, логично. Хотя и странно, откуда у этого нищего «мастера» серебро.

Я отошел в свой угол и принялся за чистку инструментов, но все мое внимание было приковано к его действиям. Для меня, человека, для которого металлургия драгоценных металлов была точной наукой, то, что я видел, было настоящей пыткой. Это была не работа, а ритуальное убийство металла.

Он взял старый, треснутый глиняный тигель. Я мысленно поморщился. Тигель был не просто грязным. На его стенках застыли зеленоватые потеки — следы плавки латуни. Это означало, что при нагреве остатки меди неизбежно попадут в расплав, «загрязнив» серебро и понизив его пробу. Катастрофа, заложенная еще до начала процесса.

Он свалил в тигель весь лом без разбора и поставил его в горн. А потом принялся яростно раздувать меха. Угли разгорались, переходя от красного к оранжевому, а затем и к ослепительно-белому калению. Поликарпов перегревал металл. Температура плавления серебра — девятьсот шестьдесят один градус. Он же «вжаривал» будто для чугуна. При такой температуре расплав активно, как губка, впитывал кислород из воздуха. Я уже видел в своем воображении будущий слиток: пористый, хрупкий, полный газовых раковин.

Грубый скрежет металла, которым Поликарпов пытался счистить шлак с поверхности, сработал как триггер. Он вызвал в памяти короткое, но яркое воспоминание, от которого неприятно засосало под ложечкой.

1985 год. Я, молодой и амбициозный научный сотрудник, стою перед начальником лаборатории, парторгом Иваном Петровичем. Я показываю ему расчеты, графики, данные.

— Иван Петрович, нельзя растить кристалл при такой скорости. Накопятся дислокации, он треснет. Нужно снизить температуру на пять градусов и замедлить вытягивание. Мы потеряем два дня, зато получим идеальный образец.

Тучный и самодовольный Петрович отмахивается от моих бумаг.

— Мне твои бумажки не нужны, Звягинцев! Мне кристалл нужен к Первомаю, для отчета в обком! Деды наши растили, и мы вырастим! У них кулькуляторов-то не было, а страна ракеты в космос запускала! Делай, как сказано!

И я сделал. А через два дня, когда мы извлекли из печи итог полугодовой работы всего коллектива, по идеальной, прозрачной поверхности кристалла шла тончайшая, как волос, трещина. Высокий, чистый звук «дзинь», который я услышал в тот момент, до сих пор стоял у меня в ушах. Звук уничтоженного труда. Звук победы невежества над знанием.

Я посмотрел на спину Поликарпова, который сейчас, как и тот Петрович, действовал по принципу «деды так делали». Он был продуктом своей эпохи и своей среды. Думаю, что он не был злым от природы. Он был просто невежественным. А невежество, помноженное на отчаяние, порождало тупую жестокость. Он губил свой собственный труд, последние деньги, и винил в этом кого угодно — войну, заказчиков, меня — но только не себя.