На третий день моих одиноких бдений произошло то, чего я боялся и ждал. Утром в мастерскую вошел Оболенский. Он был с высоким, элегантным мужчиной с холеным, я бы даже сказал, надменным лицом. Как выяснилось, это был придворный ювелир Жан-Пьер Дюваль. Историческая личность, наслышан.

— Вот, Жан-Пьер, — с ленивой усмешкой сказал Оболенский. — Хотел показать тебе моего самородка. Он тут изобретает машину, которая перевернет ваше ремесло. Покажи, Григорий.

Я нахмурился. Он привел главного специалиста столицы, чтобы тот вынес мне приговор?

Я подошел к станку и показал им испорченные медные диски. Показал и новый, стальной. Показал, как он работает, отрезав при них еще одну тонкую пластину. Затем я выложил на бархат все, что успел сделать за эти ночи — пять идеально ровных, полупрозрачных малахитовых пластин.

Дюваль подошел, взял одну из них, поднес к свету. Он долго, молча рассматривал ее. Оболенский наблюдал за ним. Было заметно, как он нервничает.

— Примитивно, — произнес наконец Дюваль с легким французским акцентом. — Очень примитивно. Ваша машина, сударь, — игрушка. В Париже для такой резки уже лет двадцать используют станки получше с паровым котлом-движителем.

Он нагло и беззастенчиво лгал. Никаких паровых станков для резки камня в 1807 году не было и в помине. Но это была ложь эксперта, которую я, безвестный подмастерье, не мог опровергнуть. Хотя, как мне кажется, я итак слишком много говорил. Но пока все сходит с рук.

— А сама идея… — он брезгливо положил пластину. — Мозаика? Это забава. Дешевая причем. При дворе такое…

Он брезгливо покрутил пальцем и посмотрел на меня с высоты своего роста.

— Ах, князь, юношеский задор. Я всегда говорил, что нет ничего надежнее старых, проверенных методов. И рук мастера, конечно. Ваш самородок, если он вообще самородок, слишком сырой. Талантлив, возможно, но ему не хватает школы. Отправьте его ко мне в подмастерья на десяток лет, я его обтешу.

Сдурел, франк?

Меня, Анатолия Звягинцева, предложили отдать в ученики этому надутому индюку. И плевать, что историческая личность!

Я посмотрел на Оболенского. Кажется, он всерьез обдумывает это предложение. Для него это был элегантный выход: и сохранить лицо, и пристроить свою «неудачную инвестицию».

В этот момент во мне что-то изменилось. Я понял, что нужно менять свое отношение к своему статусу и положению. Да, я могу творить чудеса. Но в их мире я всегда буду «сырым самородком». «Игрушкой князя». Объектом, который можно передать, продать, отдать в учение.

Я осознал свою истинную цель. Мне нужна была независимость, своя мастерская, свое дело. А главное — свое имя. А все эти станки — это идеальный стартовый капитал. Я должен был выполнить заказ, должен создать технологию, которая станет моим выкупом.